На первое были плоды просвещения

Иногда бывали моменты, когда он искренне задумывался о своих действиях. Не сколько об их последствиях, сколько о том, что подталкивало его к злодеяниям. Это были, безусловно, какие-то странные импульсы без конкретного источника, как если бы из оголенного провода иногда вылетали искры. Что-то подобное происходило, когда он еще учился и жил вместе с... остальными. Он никогда не отличался психической устойчивостью, но десятки лет назад хотя бы не планировал жестокое убийство, услышав неприятное слово в чужом диалоге. В те далекие времена, приятной музыкой отдающихся в памяти, его приступы в худшем случае ограничивались потоком оскорблений. Не слишком приятно, но, по крайней мере, не смертельно. Привычный образ жизни кардинально поменялся из-за смерти той, кого он считал своей дочерью. Но сейчас он стоял на коленях над телом очередной убитой женщины с пустотой в голове, в сердце и в желудке. Как и происходит с импульсом, раскаяние постепенно свелось в ноль. Нет, он жалел себя и только себя. В его понимании ни одна жизнь не стояла выше удовольствий, какие бы ресурсы ни потребовались, все должно работать ради безумного счастья этого пропащего человека. Хоть он и не заслуживает понимания и тем более прощения, какая-то тень сочувствия проскакивает от догадок, что должно было произойти с порядочным членом общества, чтобы тот оказался там, где сейчас стоит. — Ты закончил? Я сюда на ужин пришла или твое нытье слушать? — Бойкие слова хитрой девчонки за столом как острое лезвие прорезают бездну в мыслях. Точно. Гости еще не разошлись, и пока они тут, нужно держаться достойно. Бачач вскакивает с пола с высоко поднятой головой, оставляя пропитавшийся кровью плащ лежать там же. Пара неуверенных шагов, чье звучание сейчас напоминает скорее не цокот военных сапог, а неловкий скрип промокшей кожи, слышны со стороны кухни. Разумеется, виновник торжества не заставляет себя долго ждать, вынося оттуда блюдо с чем-то, что когда-то было Джесс и все так же воодушевленно ставит его на стол прямо перед синеволосой девочкой. Какое-то время она с долей отвращения разглядввает содержимое тарелки. Выглядит как мясо, пахнет как мясо, стало быть, на вкус тоже мясо. Лязг приборов заглушается мягкой текстурой блюда. Оашка нанизывает на вилку небольшой кусочек и начинает рассматривать теперь уже его. За время семисекундного наблюдения, повар отходит от своего импровизированного трона и садится на стул рядом с дегустатором. Кратко брошенный взгляд в сторону; она понимает, что это призыв к действию. Вилка отправляется в чуть приоткрытый рот и в следующую секунду в комнате воцаряется совершенная тишина. — Тебе не обязательно есть, если не хочешь. — Бачач не сводит глаз со своей гостьи. Ее спокойные и мягкие черты лица выражают истинное спокойствие, что не способна пошатнуть никакая кровавая оргия. Бедное дитя в свое время достаточно настрадалось, чтобы сейчас отказываться от пищи, главное, что бесплатно и съедобно. Она невозмутимо продолжает трапезу, отрезая еще один кусочек. Наблюдатель немного вздрагивает, когда перед его лицом оказывается изящная рука девушки. Ох, он так невыносимо сильно ее хочет. Его дыхание стало тяжелым, но он не смеет даже пошевелиться. Какая-то сила извне не позволяет ему предаться безудержному животному веселью. Оашка знает себе цену и не позволит кому-то просто так ею завладеть; от осознания непреложной истины становится физически плохо. По иронии судьбы, больше всего нас влечет к тому, что получить мы не можем. — Ты так и продолжишь пялиться на меня? Вроде ты был тут самым голодным, почему не ешь? — Она прочувствовала почву над ногами. В таком состоянии им легко управлять — просто говори властным тоном с долей снисхождения и любви. Бачач послушно и молча возвращается на свое место. В нем горит обида и чувство несправедливости; какая-то малолетняя выскочка смеет управлять им? Он в негодовании отрезает себе кусок побольше и уныло присоединяется к трапезе. Как жаль, что его изощренный дьявольский и чрезвычайно продуманный план подностью провалился из-за того, что, оказывается, не все женщины поголовно слабые и послушные секс-куклы. Каждый раз его ждет неудача именно из-за этого феномена. Когда человек на деле ничего из себя не представляет, ему нужно постоянное подтверждение собственной значимости и авторитета, от чего, увы, отказывается любой человек с собственным достоинством. — Кхм, так… почему ты здесь? — Начать диалог сейчас было бы невыносимо глупо, но в состоянии аффекта сложно контролировать свои действия. — В смысле? — В голосе собеседницы едва проскакивает нотка волнения. Несмотря на своб внешнюю самоуверенность, она боится. Она ужасно боится, что если потеряет контроль над ситуацией, этот ужин станет последним. — Потому что ты меня сюда и позвал, старый шизофреник? — Хо-хо, как умело давит на рычаги. Оашка слегка откидывается на спинку кресла, демонстрируя свое превосходство. Бачач в ответ делает тоже самое, из-за чего чуть не падает на пол. — Могла бы просто не приходить. Ты прекрасно знаешь, кто я и чем занимаюсь. — М-м… — Она жует мясо, думая над ответом. — Ты этим гордишься что-ли? Мой отец шутки ради людей вырезает, ты серьезно хотел напугать меня этим? — Ты… — О, да и готовишь ты тоже так себе. — Демонстрационно крутит вилкой в воздухе. — Хотя что ожидать от одинокого мужика, который только трупы ебать и может, девки же не дают! Типа, знаешь, настоящие. Или не знаешь, ты же женщин только в порно видел. — Бедное дитя, прошу тебя, ты слишком увлеклась, подумай о том, какие могут быть последствия у твоих слов. Хотя бы в этот раз. Но с кем я разговариваю! Такие люди осознают проблему, только когда все плохое уже случилось. — Я даже не удивлена, что смешасковцы тебя ненавидят, что уж говорить про Соню— Тс. Единственная струна, на которой держался крест от марионетки, лопнула от неосторожного слова. Во все таком же безмолвии Бачач направляет револьвер на девочку. В его глазах она теперь такая же, как все прочие: высокомерная, издевательская и бесконечно самоуверенная. На этой сцене могут выступать только те, кто готов подыгрывать сценарию. — Проваливай. Если сейчас же не уйдешь, я твои мозги по стенке размажу. — Раздается выстрел. Первая пуля застряла в полу около ног Оашки. Предупреждение. — Если я в следующий раз увижу тебя и ты не будешь извиняться, стоя на коленях, о, тебя ждет судьба хуже смерти. — Его голос дрожит, дыхание сбито, как у раненого зверя. В некотором смысле эти слова действительно ранили его. Не из-за того, что они обидны сами по себе, а потому что напоминают о бесконечных жизненных неудачах. Оашка испуганно попятилась назад к двери, внимательно следя за направлением дула. Она нащупала в скважине ключ и повернула его. Вместе с щелчком замка послышался звук перезарядки револьверного барабана. Девушка исчезла за дверью и еще какое-то время вдалеке были слышны ее шаги по многочисленным коридорам. Подавленный хозяин дома вышел на крыльцо, чтобы убедиться, что она действительно ушла. Солнце уже село за горизонт и единственным источником света была тусклая лампа, беспристрастно висящая над дверью. Поблизости никого, как казалось, не было. С какой-то невнятной злостью и искренним огорчением Бачач швырнул револьвер в ближайшие кусты и закрыл за собой дверь. Праздник кончился. *** Какое-то время Оашка периодически гуляла в окрестностях жуткого дома. То ли в надежде извинится, то ли из желания отомстить, она вглядывалась в темные окна, пытаясь выявить хоть какое-то движение внутри. Но, увы, даже по вечерам там не загорался свет. Только иногда едва слышно доносилось грустное потрескивание старого граммофона, играющего заунылую старую мелодию.