На первое были плоды просвещения

- Так, ты, иди сюда. Нет, не голубая, которая нормальная. Поможешь мне с готовкой. - С кухни слышится скрипучий громкий голос, обращенный, видимо, к Еве. Оашка с неизменной циничной улыбкой осталась неподвижно сидеть на стуле. Евангелион тихо и с некоторым смущением подошла к двери (точнее, проему в стене, разделяющим основное помещение столовой от служебной зоны) и заглянула в темноту, которую будто источало это место. Она делает еще один неловкий шаг, стараясь не наступить в зловонные лужи, растекавшиеся по всему полу. На кухне было темно. Хоть глаз выколи, если в подобной ситуации уместны каламбуры. От плиты, где Бачач возился с остатками трупа, исходил едва заметный синий свет, который не слишком сильно освещал комнату. Девушка осмелела, подошла еще немного ближе и заглянула через спину эксцентричного гурмана. Не то что бы она была сильно удивлена увиденным, но в ее горле зашевелились комки рвоты. Пересилив себя, ей наконец-то удалось заговорить. - Так... Что ты готовишь? - Хе-хе-хе. Говорящая вагина не разбирается в готовке? С каждой секундой я все больше разочаровываюсь в вас, леди. - Бачач со своей типичной широкой улыбкой и ироничным тоном покачал головой в такт музыке, едва доносившейся из основного зала. Он делал точные разрезы на теле, будто это далеко не первый его раз. Первый разрез идет начиная с шеи вдоль всего туловища, огибая его и возвращаясь с другой стороны. Он нужен для того, чтобы одним движением снять кожу. После чего он слегка поддевает уже слегка посиневшую бледную кожу, осматривая состояние непосредственно мяса. - Процесс гниения еще не начался, нам очень повезло. Сегодня вы отравитесь не так сильно, как могли бы. Знаешь, что самое главное при разделке мяса? - Н-нет? Срезать мясо с костей?... - Тс! Хороший вариант, но нет, в этом случае нам нужно оставить все так, как оно есть, для того, чтобы мясо сохранило свою форму и сок, - Он в воздухе показывает руками жест, будто сжимает подушку. - Так при запекании оно как бы соберется вокруг кости и лучше пропечется. Я думал, ты знаешь такие базовые вещи. - Уж извините, что дома меня не учат тому, как членить людей! - Теперь это твой дом, дитя. - Его тон внезапно становится гораздо серьезнее. Он указывает ножом в сторону множества коробок в дальнем углу комнаты. - Достань оттуда камеру и отнеси ее в зал. И штатив возьми, у меня руки устанут ее держать. Мне надо их беречь для особенно ценных случаев. Ева смиренно выполняет команду и достает камеру с запекшейся кровью на объективе. Она краем глаза замечает среди множества пленок, сваленных в кучу тут же, несколько подробных сцен убийства женщин, все от двенадцати до двадцати лет на вид. Что странно, все они выглядят почти одинаково после смерти. Отрубленные головы, вырезы в животе; у этого мужика или фиксация на этом из-за травмы, или недостаток фантазии. Девушка выносит камеру в зал и устанавливает на указанном месте, прямо рядом со столом. - Ну-с, дамы, - Бачач возвращается в комнату, довольно потирая руки, - основное блюдо будет готово минут через двадцать, а пока я хотел бы немного нагулять аппетит. Как вас там... Ев... Евангелие? Ева и Оашка? Идите сюда, дети. - Он вальяжно садится на свое особое кресло и хлопает по коленям, приглашает девочек сесть. Им ничего не остается, кроме как повиноваться. Оашка направляет и включает камеру. - Хе-хе-хе. Вы любите смотреть фильмы? По мне, может, и не видно, но я завидный режиссер. И нет, снимаю я не только снафф. Это так... для души... - Он прижимает их головы ближе к своей груди и опять тихо посмеивается, после чего начинает медленно и аккуратно поглаживать их то по бедрам, то по спине, будто боясь сломать. Их кожа, тонкая и бледная, какая бывает только у тщательно оберегаемых от любых забот юных цветов жизни. Ах, этот одинокий развратник только и мечтает вломиться в их невинный девственный внутренний мир и уничтожить все, что только привлечет внимание. Бачач целует в лоб Еву. Для него это - знак высшей милости, для нее - символ страха и грядущей смерти. Они проводят в молчании еще несколько мгновений, казавшиеся вечностью. Внезапно, внутри некрофила будто что-то перещелкивает. Он со смесью отвращения и стыда смотрит на Оашку и прикрывает глаза рукой, будто боясь смотреть ей в лицо. Неужто покаяние? - Оашечка, девочка моя, пожалуйста, проверь духовку. Наверное, я забыл поставить таймер. - Оашка с долей недоверия смотрит на него, после чего пожимает плечами и слезает с кресла. Очевидно, сейчас ему уже будет все равно, даже если все его имение сгорит; нет, он будет только рад! Только рад, если Оашка не увидит то, чем он занимается со скуки. *** Когда синеволосая девушка вернулась, она заметила только сломанную камеру, еще одно изуродованное детское тело и самого Бачача, грустно сидящего на полу и раскручивающего револьвер, играя в импровизированную русскую рулетку. Подойдя ближе, она не увидела ничего сверхъестественного: лицо Евы уничтожено и превращено в кровавую кашу выстрелами из этого самого револьвера. По краям плоть немного обгорела, наверное, пуля разорвалась уже внутри. В черепе зияла огромная дыра, из которой вытекали остатки того, что раньше называлось мозгом. Одно глазное яблоко выбило разрывом пули и оно печально болталось на ниточке из нервов, безжизненно оглядывая двух оставшихся в комнате людей. Со второй глазницей, вероятнее всего, было проделано тоже самое что и с Джесс, причем трудно сказать, было это после или до выстрела - часть черепа в этом месте вовсе отсутствовала, будто осколки провалились внутрь. Щеки, нос, весь остальной скальп - все это отвратительной биомассой стекало по теперь уже бесформенному лицу, так что даже вломись в этот дом прямо сейчас полиция, они не смогли бы определить личность жертвы. Но она не вломилась бы. Никто даже не знает о том, куда девочки пошли сегодня вечером. С телом была похожая ситуация. Вырванное сердце, обмотанный вокруг шеи кишечник на манер висельной петли. Едва сохранившаяся после многочисленных ножевых ранений кожа потеряла свою упругость и стала похожа на шелк, который кто-то обмотал кусок мяса. Мерзко, но скучно. Бачач развернулся лицом к гостье и та увидела его заплаканное лицо. Причем выглядело это не так, будто ему было с самого начала жаль или больно, это скорее походило на импульс, аффект, маниакальный синдром. Сейчас он был так же весел и безумен как всегда, но было совершенно очевидно, что все его действия связаны не только с моральным упадком, но и какой-то шизофренической убежденности в том, что так надо. Он взял свой плащ и накинул его на раздробленное лицо Евы, после чего в совершенной тишине сел на свое место. Музыка не играла уже давно. Оашка со вздохом подошла к своему месту. - Значит, я следующая?