Цветы на солнце

      Спешу на встречу. Бессмертная, а до сих пор не научилась грамотно распоряжаться своим временем — ирония моей жизни.       У меня едва получается удержать равновесие, когда я спотыкаюсь о чьи-то ноги. Кидаю гневный взгляд на парня, который раскинулся на траве — как будто больше мест нет! Но он лишь приторно мило улыбается и показывает мне знак мира, от которого меня уже тошнит. Слишком много раз его показывали за сегодня.       Делаю два глубоких вдоха, чтобы хоть немного успокоиться. И пробираюсь дальше сквозь толпу людей. Чуть вдали вижу Мелани, которая сидит на капоте чьей-то машины и машет мне рукой. Изо всех сил стараюсь пробраться к ней, но получается, увы, не очень быстро.       Чёрт бы побрал этот фестиваль! Чёрт бы побрал меня за то, что согласилась на него поехать! Сидела бы дома, так нет же! Вечно меня тянет на приключения.       Прошедшая неделя выдалась тяжёлой. Я совсем недавно вернулась в США и пока никак не могу привыкнуть к новой действительности. Все не то и не так, как было в моё время. Что же, Теодора, вновь мыслишь как старушка, коей и являешься. Не внешне, но в душе.       Хорошие журналисты сейчас не слишком востребованы: рынок труда перенасыщен. А опыта у меня — только недавно закончившей учебу, по легенде, — нет, поэтому приходится пока работать официанткой в небольшом кафе, чтобы было на что жить.       Для того, чтобы устроиться журналистом, мне нужно принести в издательство хорошую, стоящую статью. Только ради этого я и согласилась поехать с Мелани на этот фестиваль. В надежде, что получится собрать материал. Но пока я получила только головную боль и, кажется, парочку вшей. Меня передёрнуло от одной мысли об этом. — Кэрол, ты что-то долго ходишь! Все веселье так пропустишь! — улыбается Мелани и берёт у меня одну бутылку пива, которую я с трудом пронесла через поле из-за людей, лежащих, вопящих, и, несомненно, раздражающих, из нашего фургона. Я сажусь рядом с ней и подцепляю крышку бутылки о капот. Если водитель мне что-то скажет, я пошлю его в веселое путешествие вокруг света. Этот день меня слишком вымотал. — Попробуй тут быстрее пробраться, — хмыкаю я и делаю глоток не особенно вкусного напитка. Но скоро наступает легкое опьянение и день становится чуточку лучше. — Эти сумасшедшие лежат буквально повсюду.       Я слышу смешок и поворачиваю голову. Высокий светловолосый парень смотрит на меня, улыбается, обнажая все тридцать два зуба. Я даже не знала, что настолько широкая улыбка может быть обворожительной. Мелани агрессивно тычет мне локтем в бок. — Она шутит, мальчики, никакие не сумасшедшие, — она как-то чересчур наигранно хохочет, из-за чего мне становится смешно — опять пытается кого-то склеить?       Пиво попадает мне не в то горло, поэтому я начинаю заходиться в приступе кашля и истерического смеха. Вряд ли я от этого умру, но мысль интересная.       Кто-то стучит мне по спине, и я вскидываю голову, откашлявшись. На меня смотрят два насмешливых голубых глаза. — Я, кстати, Рэймонд, — он протягивает мне руку. Я неловко киваю и протягиваю правую, в которой у меня бутылка. Вот же дурочка! — Извини. Я Кэрол, — на этот раз улыбка вышла вполне дружелюбной и даже милой, но имя всё равно кажется мне чужеродным. Не знаю, как скоро я смогу к нему привыкнуть. — Ты можешь звать меня только Кэрол. Я не люблю сокращения своего имени, — своего ли? — Приятно познакомиться, Кэрол, — он кивает на парня, который в этот момент гладит по щеке Мелани, а та водит ногой по его ноге. Вот уж кто времени зря не теряет. — А это Уолтер.       Я киваю ему, а он лишь вскользь бросает на меня взгляд и вновь сосредотачивается на Мелани. Да ты сама учтивость, парень. — Что же привело столь юных особ на рок-фестиваль? — он облокачивается на капот и теперь сидит ко мне боком, из-за чего мне становится сложно смотреть ему в глаза.       Настолько юных, что удивительно, как из них песок не сыпется. Ладно, только из меня.       Надо отдать должное, Мелани в свои двадцать один действительно выглядит словно подросток, да и ведёт себя соответствующе.       Не будь она моей коллегой, я бы, скорее всего, считала её совсем пустышкой. Но она, хоть и молода, неопытна, а иногда чересчур пылает энтузиазмом, по натуре очень добрая и отзывчивая. Наверное, не будь она такой, мы бы и не заговорили никогда, не говоря о дружбе.       Приехав в Нью-Йорк из Канзаса в надежде стать великой звездой, она, вдохновляясь Мэрилин Монро, перевоплотилась из рыжей бестии в блондинку, упорно отказывая признавать, что сейчас эра Твигги, следовательно, женщин, похожих на неё. Но Мелани на это всегда было абсолютно всё равно, и она невероятно уверена в своём будущем успехе.       Мелани резко поворачивается и широко улыбается. Уолтер позади неё как-то грустно смотрит на Рэймонда. — Ты представляешь, Кэрол хочет сделать карьеру журналиста! Она такая талантливая! — она ёрзает на капоте словно ребёнок, который рассказывает родителям о необычайно важном для него событии.       Мне становится неуютно под пристальным взглядом Рэймонда. Кажется, он пытается оценить, насколько хорошим журналистом я могу быть. Дорогой, ты не догадываешься, насколько обманчивой может быть внешность, а особенно моя. Я бы очень хотела продемонстрировать ему свои статьи, но их авторы — Елена Флорес и Теодора Анна Эйвери. Так раскрыть себя было бы чересчур очевидной глупостью. — Она планирует написать о фестивале и продать статью в газету. Правильно, ведь нельзя же всю жизнь работать официанткой! — она хватает меня за руку и трясёт её. Я сдержанно растягиваю губы в улыбке, чтобы её не расстроить, отставляю бутылку и сцепляю руки в замок. — Не мне судить о моём таланте или его отсутствии, но мне нравится писать. Хотя с началом распространения телевизоров всё меньше людей стало покупать газеты, поэтому сомневаюсь, что я смогу стать по-настоящему выдающимся журналистом, а на телевидении работать не хочу, — мысли о том, что телевидение, возможно, вскоре и вовсе вытеснит печатную прессу, повергают меня в ужас.       Никто ведь не должен знать, как я выгляжу. Как я буду жить?       Погрузившись в раздумья, я вздрагиваю, когда тёплая ладонь Рэя накрывает мои руки. Я перехватываю его полный сочувствия взгляд. Будто бы он понимал и разделял мою боль, но это было невозможно. Мелани на фоне щебечет что-то ещё, а я не могу оторвать взгляд от его голубых глаз, которые похожи на два маленьких океана. Глубоких и таких притягательных, что в них, как пишут часто в любовных романах, хотелось утонуть. — Я уверен, что ты талантлива, Кэрол, и сможешь найти своё место в этом огромном мире, — он наклоняется, продолжая смотреть мне в глаза, и целует костяшки пальцев. — Мне кажется, что за твоей красотой кроется многое. В тебе сочетаются острый ум и трудолюбие, — Рэй выпрямляется.       Я глупо хлопаю глазами и не знаю, что ответить. Его слова невероятно льстят, но я бы не хотела поддаться его очарованию и снова сделать себе больно, слишком сильно привязавшись к человеку. Хотя о какой привязанности может идти речь, если мы знакомы не больше десяти минут?       Я вздыхаю чуть громче, чем стоило бы, и улыбаюсь. — Спасибо, Рэй, твои слова как бальзам на мою тревожную душу, — он протягивает руку. Она очень сухая, горячая и самую чуточку шершавая.       Он наклоняется к моему уху и тогда, когда мне было подумалось, что он хочет что-то сказать, свободной рукой, словно фокусник, достаёт из рукава ромашку. Заправив прядь мне за ухо, цепляет её на волосы. Затем целует в висок и садится рядом, обхватив мою руку своими.       Так мы и сидим, молча, боясь нарушить момент... Момент чего? Его едва ли можно назвать чересчур интимным, так как Мелани в это время звонко причмокивает, целуясь с Уолтером, а два парня, стоящие в нескольких метрах от нас, довольно недвусмысленно обнимаются.       У меня немного болит голова из-за музыки, полюбить которую у меня пока не получается. Наверное, это момент душевного спокойствия, когда всё вокруг настолько плохо, что тебе становится невообразимо хорошо из-за любой мелочи.       Хватит ли мне ума и сил, чтобы заново отстроить свою жизнь? Это четвёртый город, в который я бегу с момента обретения бессмертия, и с каждым разом мне всё сложнее выстраивать свою жизнь. Мне не хочется знакомиться с людьми, врать им о себе, делать вид, что я хочу жить и что у меня есть какие-то планы на жизнь.       Часть меня всё-таки умерла в 1940-ом году во Франции. И, как мне теперь кажется, это была моя лучшая часть. Она хотела жить, она умела искренне и без предрассудков любить и позволяла в полной мере любить себя. Она, в конце концов, была женой и матерью, чей сын вынужден теперь считать, что он сирота. И сейчас я лишь бледная тень той по-настоящему живой женщины, которой стало приятно от того, что кто-то взял её за руку.       Ладони Рея почему-то вдруг крепче обхватывают мои руки. — Мне бы хотелось лучше тебя узнать, но ты, я вижу, не слишком расположена к разговору с малознакомым человеком? — он закусывает губу и прищуривает глаза, становясь в этот момент похожим на шкодливого мальчишку.       Побойся Бога, Теодора, он и есть мальчишка! В твои восемьдесят он годится тебе, в лучшем случае, во внуки, если даже не в правнуки. — Давай так: я рассказываю о себе, а после ты решаешь, хочешь ли рассказать о себе, — от ветра его волосы совсем растрепались и красочная бандана съехала набок, из-за чего он выглядит очень небрежно и очень сексуально.       Сексуально? Фу, старая извращенка. — Идёт, — киваю я, не найдя причин отказаться. Он обращался со мной уважительно и нежно, явно не так, как с девушкой на одну ночь. Неужели я ему верю? — Я Рэймонд Хейз, мой отец американец, а мать итальянка, я родился в Форрамо в 1941 году, — от названия у меня бегут мурашки по спине. Не бывает же таких совпадений? Или бывает? — Мы переехали оттуда, когда мне исполнилось двадцать два года, — он ненадолго призадумался, продумывая продолжение рассказа. А я ждала: у меня не было причин спешить. — Мама держала небольшую кофейню, но в какой-то момент всё стало совсем плохо и мы, собрав вещи, уплыли сюда, к отцу. Он работает на Уолл-стрит и никогда не бедствует. Я очень похож на него в молодости, практически его копия, поэтому у него не возникло вопросов, чей я сын, — он усмехнулся, и я не смогла не сделать того же. — Он помог нам обустроиться, я закончил университет в прошлом году и сейчас ищу себя. Не представляю, чем хочу заниматься, — он наклоняет голову и испытующе смотрит на меня. — В целом, я пока ничего не добился, но считаю, что, пока есть такая возможность, должен наслаждаться моментом.       Я смотрю в его глаза, и мне становится невыносимо грустно. Его век так короток, что у него есть возможность жить на полную катушку, чтобы заполнить красками каждый кусочек этого короткого отрезка. И он видит в этом смысл. Он не знает, насколько он счастлив.       А какой смысл мне это делать? Пройдет двадцать, тридцать, сорок или сто лет и я забуду, чем я занималась. Дни и так похожи на нескончаемый поток одинаковых событий, и через какое-то время они начинают повторяться. В своём возрасте я должна сидеть в кресле у камина и вспоминать дела давно минувших дней, рассказывая внукам истории из жизни, а не сидеть на капоте машины и тонуть в омуте глаз парня, который чисто в теории мог бы быть моим внуком. — Я могу тебя понять. Тоже не представляю, чем хотела бы заниматься. А ещё я не понимаю, что я здесь делаю, — улыбка получается чересчур печальной, будто мне под лопатку воткнули копьё. — Не люблю рок-музыку и вообще не понимаю, что люблю. Да и зачем живу уже довольно давно тоже не понимаю, — ему не обязательно знать, что это «довольно давно» длится примерно столько же, сколько он живёт.       Рэймонд прищуривается, отпускает мои руки и встаёт. Решается на что-то, очевидно. — Я хочу, чтобы ты расслабилась и перестала думать о плохом. Жизнь слишком коротка, — знал бы он, как сильно ошибается. Но откуда ему было знать? — Пойдём потанцуем, — предлагает он довольно настойчиво и протягивает мне руку.       Прежде, чем я успеваю сообразить, как ему отказать, он уже ведёт меня подальше от Мелани, которая, кажется, вообще не волновалась о моём существовании, забывшись в объятиях Уолтера. А он и рад этому.       Реймонд расталкивает людей, и мы зачем-то пробираемся в самую толпу, в центр. Когда мне кажется, что я уже окончательно потеряла ориентир того, как мне вернуться обратно, он резко разворачивается и обнимает меня за талию, притянув к себе. Не ожидая подвоха, я на полном ходу влетаю лбом ему в подбородок, но он, кажется, не замечает этого. — Я…       Моя фраза тонет в шуме толпы, а Рэй запускает вторую руку мне в волосы и опускает лицо к моей шее. Мне становится немного неуютно от столь вероломного вторжения в личное пространство, но в этот момент он отстраняется и игриво смотрит мне в глаза. Все происходит слишком быстро. Интересно, я вообще помню, как заигрывать? — Ты куришь? — спросил он невпопад. — Я… — немного замялась. — Да, но сигареты остались у Мелани.       Он широко улыбается и выуживает из кармана странным образом сложенную сигарету. Чиркает спичкой, делает затяжку, и я завороженно наблюдаю за тем, как он медленно выпускает клубы дыма. Красиво и болезненно одновременно.       Затем он протягивает её мне, слово бросая вызов. Я наклоняюсь и делаю затяжку из его рук, но вдруг начинаю кашлять. Это не те сигареты, к которым я привыкла, они какие-то странные. Но прежде, чем я успеваю развить мысль, она от меня ускользает.       В уши словно наложили ваты. Становится так хорошо, что мне абсолютно всё равно, что раскачиваюсь из стороны в сторону абсолютно не в такт этой песни. Рэй подходит ближе, одной рукой обхватывает меня за талию, а другой нежно сжимает ладонь, и мы начинаем вальсировать. Мне кажется, что это самые подходящие движения под песню Waiting for You, текст которой ни на секунду не задерживается у меня в сознании. Я просто вальсирую под палящим солнцем и даже не ощущаю, как сильно хочу пить.       Какой-то парень за спиной Рэя показывает мне этот пресловутый «знак мира», и впервые за два дня он меня не раздражает, а, наоборот, вызывает улыбку. Я подставляю лицо солнцу и впервые на много лет наслаждаюсь моментом, попутно не думая о происходящем вокруг. Рэй прижимается ближе, и я чувствую через тонкую ткань своего платья, как сильно он разгорячен. Мне хочется прижаться ещё ближе, но в этот момент туман в моей голове начинает рассеиваться и уступать место тревожности. — Я... Рэй, подожди, — я пытаюсь высвободить руку, но он лишь крепче сжимает ладонь. Не пускает. — Что происходит? Мне... Я должна идти. Мне нужно найти Мелани и... — у меня наконец получается освободиться, и я нервно рукой провожу по растрепавшимся волосам. Ладонь оказывается липкой и холодной. Меня пробивает мелкая дрожь от страха. — Что происходит? Что со мной?       Он молчит и только улыбается, доставая новую сигарету. — Хочешь ещё? Перестанешь быть такой тревожной, — он хитро улыбается, глядя на меня исподлобья. Я смотрю на плохо скрученную вредоносную палочку, и на меня волнами накатывает злость. — Что ты со мной сделал?! Что это такое?! — я чувствую, как по венам разливается ярость, выжигая их изнутри. Та самая до сих пор не ясная мне сила клокочет в груди и требует выхода. Рэй отступает на два шага и примирительно выставляет руки вперёд. — Отвечай! — Тише, Кэрол, всё нормально, — он кивает на сигарету, которая зажата у него в руке. — Это просто травка. Она безвредная и помогает расслабиться.       Я в недоумении перевожу взгляд с его лица на эту проклятую сигарету. Мне много раз предлагали выкурить нечто подобное, но я всегда отказывалась. А сейчас так легко поддалась, не задавала вопросов. Боже, какая же я дура…       Нервно стою, несколько раз сжимаю и разжимаю кулаки, отчего на ладонях остаются отметины. Прикрываю глаза и делаю несколько рваных вдохов, попутно пытаясь убедить себя, что ничего ужасного не произошло. Когда я открываю глаза, я уже почти спокойна. За исключением свернувшейся калачиком непонятной силы, которая скребётся где-то на краю сознания в надежде, что я всё-таки выпущу её. — Иди ты к чёрту, Рэймонд, и не попадайся мне на глаза! — я разворачиваюсь и, примерно представив, откуда мы шли, устремляюсь в толпу.       Примерно через двадцать минут, когда я уже почти готова признать, что заблудилась, я наконец вижу просвет в толпе, который означает, что я выбралась. Пихнув в бок чересчур неповоротливого парня, который с закрытыми глазами болтается в разные стороны словно трусы на верёвке, я, наконец, оказываюсь на поляне.       Грудь снова сжимают тиски тревожности, и я упираюсь ладонями в колени, стараясь выровнять дыхание и успокоиться. Когда я уже почти прихожу в норму, дёргаюсь от ощущения чьей-то руки на моей лопатке. У меня с трудом получается сфокусировать зрение, но через некоторое время я вижу перед собой девушку с глазами загнанной лани, которая ростом мне по плечо. Её рыжие волосы давно не видели расчёски, а на голове красуется венок из полевых цветов, который едва ли не в два раза больше, чем её голова. — Ты в порядке? — её голос похож на пение птиц в утреннем саду. Я глупо смотрю на неё, не в состоянии придумать нормальный ответ. Смахнув наваждение, я трясу головой и улыбаюсь, насколько это возможно, дружелюбно. — Да, я... Просто хочу пить, — мне становится неуютно под её пристальным, полным сочувствия взглядом. Я начинаю разглаживать несуществующие складки на платье, чтобы хоть как-то отвлечься.       Она улыбается и достаёт из переброшенной через плечо сумки флягу. — Держи.       Я с подозрением беру из её рук флягу и медленно откручиваю крышку, пристально глядя на неё, пытаясь распознать реакцию. Если сигарета оказалась вовсе не сигаретой, то кто знает, что за напиток мог быть там.       Открутив крышку, я принюхиваюсь и, не услышав посторонних запахов, делаю небольшой глоток. Вроде, просто вода, но черт его знает. В конечном счёте жажда берёт верх над осторожностью и я начинаю жадно глотать.       После того, как допиваю всю воду, мне становится немного совестно, и я протягиваю обратно пустую флягу. — Спасибо. И извини, я выпила всё, — улыбаюсь чуть сконфуженно. Она молча берёт флягу, убирает её в сумку и смотрит на меня, склонив голову на бок. — У тебя такая необычная энергетика. Вязкая, словно растаявший леденец, и такая же сладкая. Будто ты не на своём месте.       По моей спине пробегает холодок. Я не раз сталкивалась с подобным, взять ту же Фортуну, и мне очень страшно от того, что ещё эта незнакомка может сказать. Не найдясь, что ответить, я молча пожимаю плечами. — Чтобы найти себя, тебе нужно раскрыть своё сердце миру. Сейчас ещё не время, но оно обязательно придёт. Но только тогда, когда ты будешь готова к ответам, — она подходит ближе и принюхивается. Я чувствую себя донельзя странно, а она лишь улыбается и кивает. — Ты пахнешь лавандой и черникой, — а точно не потом и блохами? — Твоя энергетика сильнее чем все, что я видела раньше. Ты удивительная, — она отстраняется и отходит на пару шагов. — Всё у тебя будет хорошо, — прежде, чем я смогла сформулировать какой-либо вопрос, она растворяется в толпе, из которой я только что выбралась, и я в недоумении смотрю ей вслед. С одной стороны, мне хочется её догнать и попытаться расспросить, с другой — у меня нет на это сил. Возможно, она тоже что-то выкурила перед нашей встречей.       Я подхожу к машине, у которой, предположительно, оставила Мелани. На капоте её не оказалось, зато я увидела ноги, которые опирались на стекло изнутри. Я замираю в растерянности, не зная, что делать: то ли мне стоит как-то дать знать о своём присутствии, то ли уйти. Если уйти – то куда? Я никого здесь не знаю и не уверена, что мне хватит денег на дорогу до Нью-Йорка. Можно, конечно, попросить кого-нибудь подвезти меня, но с уровнем моего сегодняшнего везения я не уверена, что смогу добраться до нужной точки.       Уже начинает смеркаться, а я не представляю, что мне сегодня делать. Сев на траву, я облокачиваюсь на ритмично раскачивающуюся машину и буквально роняю голову на колени.       В свои восемьдесят я не должна быть здесь. Я должна быть похоронена под обломками автобуса, который разбился двадцать девять лет назад. Только подумать, почти тридцать лет прошло с того проклятого дня.       А если бы этого дня не было, я бы сидела в кресле-качалке и читала бы сказки своим внукам, если бы они у меня были, или соседским детям, если бы внуков у меня не было.       А может, мы с Лоуренсом удочерили бы девочку и у нас была бы дочь, о которой мы так мечтали. Ей бы сейчас было лет двадцать пять, и мы бы выдали её замуж за хорошего парня, радуясь тому, что смогли обеспечить ей лучшую жизнь, чем она бы прожила сиротой.       А по итогу мой собственный сын жил как сирота на попечении моего брата и в свои восемьдесят я сижу на траве под звуки рок-концерта.       Не знаю, как долго я так просидела, возможно, даже немного подремала, но тогда, когда я подняла голову, уже было довольно темно. Несколько раз моргнув, чтобы окончательно отойти от дремы, я с трудом поднялась, разогнув затёкшие колени.       Проходящий мимо парень глянул на меня с сочувствием. Казалось, он понял меня. — Эй, не хочешь присоединиться к нам? — он неопределенно махнул головой в сторону леса. — Куда? Чего? — глупо спросила я, моргая, кажется, слишком часто. И непонятно, в попытке прогнать сонливость или выказать удивление. — Мы собираемся разжечь костёр и посидеть там с гитарой. Мы ну, — он покрутил пальцами около висков в разные стороны. — Устали от этого шума.

***

      Сидя в лесу на земле, я прикрываю глаза, слушая трель сверчков, плавную мелодию гитары и треск сухих веток костра. Мои волосы щекочет ветер, а проблемы, кажется, исчезают или находятся где-то очень далеко. Мне впервые за долгое время хочется, чтобы это мгновение не заканчивалось. Хоть я и устала жить, но сейчас я немного поняла Рэя, который пытался заполнить каждую минуту жизни каким-то запоминающимся событием. И эта ужасно долгая, невыносимо вонючая суббота стала одним из немногих дней, которые мне действительно хочется запомнить.