Цветы на солнце

      19 апреля, 1985 год, Перу.

Ты не представляешь, насколько тут холодно. Всю жизнь была уверена, что Перу — очень тёплая страна, но, как оказалось, не везде. Вчера пришлось делать раскопки под проливным дождём, потому что инвесторы отказались продлевать экспедицию ещё на несколько дней. Это сущий кошмар, и я обязательно разгромлю эту организацию в статье. Нельзя так бесчеловечно относиться к людям. Хорошо, что сегодня погода гораздо лучше, и на улице весьма солнечно. Если в целом говорить о моих впечатлениях, то это прекрасно. Такая богатая культура, столько всего можно написать, ты себе просто не представляешь. Я вернусь через шесть-семь недель, если ничего не изменится. Жду не дождусь встречи с невестой Майкла. Целую, мама.

      Запечатав письмо, я кладу его к уже написанному письму для Рэймонда и облокачиваюсь на спинку стула, закинув руки за голову.       В данный момент я счастлива от своей жизни, и от того, что моя семья меня принимает и любит. Правда, с Реймондом всё-таки пришлось расстаться в 1980 году, когда он начал седеть, а я осталась словно замороженная. Он смог построить новые отношения, и сейчас счастливый отец двух девочек-погодок. Мы переписываемся иногда, потому что смогли сохранить дружеские отношения, но сил признаться в своей тайне и причине, по которой я не захотела заводить детей, я не нашла.       Моё сердце распирает гордость от письма Фредерика о том, что издатель положительно оценил его книгу, и вскоре она выйдет в печать. Он обещал мне первый экземпляр с автографом автора.       Взглянув на часы, я поняла, что потратила целый час на написание писем. Ласково провожу пальцами по циферблату часов, которые отдал мне Фредерик перед моим отъездом. Эти часы он нашёл в вещах Лоуренса и решил, что теперь они должны быть у меня. Я ношу их с собой всегда, убеждая себя в том, что таким образом и Лоуренс видит всё, что переживаю я.       Я спешно накрываю письма лежащей на столе книгой, когда в палатку заходит Мануэль. Зачем я это делаю — не понятно, ведь письма запечатаны, а Мануэль не интересуется ничем, что не связано с раскопками. — Ты не видела набор маленьких лопаток? — я вопросительно поднимаю бровь. — Я в курсе, что ты журналист, а не археолог, но ты же должна быть внимательной. Хоть кто-то в этой чёртовой должен же быть внимательным! — он раздражённо отбрасывает тент с коробок в углу.       Я улыбаюсь и киваю в сторону стола в другом конце палатки. — Зачем тебе вообще маленькие лопатки? Вы же храм отрываете, а не кости, — когда он злится, у него так смешно морщится нос, что я едва сдерживаю смешок. — Глория, не строй из себя идиотку, — меня передёргивает от этого имени, но я как-то не придумала новую личность перед тем, как делать документы и ляпнула первое, что пришло в голову. Лет пять ещё буду, чёрт меня дери, Глорией. — Храм, который, по твоему мнению, "отрываем", хотя мы не собаки, а археологи — бесценен, нельзя повредить ни одного выступа! Ха! — он радостно выуживает чемодан с лопатками из-под стола, а я примирительно поднимаю руки под его недовольным взглядом. Мне искренне жаль всех людей, которым не посчастливилось оказаться под его руководством. Мануэль оказался самым ужасным педантом и занудой, которого я встречала за всю свою жизнь.       Я проводила его взглядом до выхода из палатки и принялась за статью.       В этом месте я чувствовала себя удивительно умиротворенно, словно что-то подпитывало меня изнутри.       Раскопки очередного храма инков почему-то неожиданно встревожили меня, когда я увидела статью в газете, и я поняла, что обязательно должна здесь быть.       За стенами палатки шумел ветер, а внутри меня бушевала непонятная мне буря. Фиолетовая сила, спавшая много лет, неожиданно дала о себе знать два дня назад, а я до сих пор не могу понять, с чем это связано.       Неожиданно в палатку вбежал встревоженный Мануэль. — Хватай камеру и бегом к нам! — я обернулась и удивилась, никогда не видела его таким взъерошенным и воодушевленным. — Мы открываем вход в храм!       Его слова встревожили меня больше, чем должны были бы, а сила во мне словно замурлыкала, как котёнок.       Я схватила камеру, растолкала Грега, репортёра, спавшего в соседней палатке, и побежала за нетерпеливо подпрыгивающим Мануэлем.       Мы подошли к входу, и я шокированно замерла. Меня искренне тянуло войти туда, я чувствовала, что должна сделать это первой. Когда несколько человек с трудом отодвинули каменную плиту, закрывавшую вход, на меня подул теплый ветер из глубин храма, который остальные, кажется, не почувствовали. Я сделала несколько осторожных шагов к входу и с замиранием сердца, скорее, почувствовала, чем увидела, фиолетовый свет, который будто бы ждал меня. Теперь мне нужно лишь найти в себе смелость получить ответы на многие тревожные вопросы.