Цветы на солнце

      Я обессиленно водружаю поднос на бар и перевожу дух. Сегодня удивительно тяжёлое утро субботы. Как будто бы весь Нью-Йорк одномоментно решил поесть в этом кафе.       Не успеваю толком собраться с мыслями, а мистер Джексон уже стоит у меня за плечом. — Кэрол, я за что плачу тебе такие деньги?! — яростно шепчет он, чтобы услышать могла только я. — Чтобы ты прохлаждалась тут и болтала с барменами??       Я закатываю глаза и, не поворачиваясь, бросаю через плечо. — Мистер Джексон, вы платите мне доллар и тридцать центов в час, это даже не минимальная зарплата по городу, — я сдавливаю пальцами переносицу. — А требований у вас столько, что мне порой кажется, будто вы считаете меня прислугой в резиденции президента, — краем глаза я наблюдаю, как у него начинают раздуваться ноздри.       Скандал неизбежен, но мне уже всё равно. Я обналичила счёт на предъявителя, который открыла ещё будучи Теодорой Баркли, на который шли отчисления с заработанного мной, и могу не работать ближайшие, примерно, лет 20. Оставалась здесь только для того, чтобы было чем себя занять и чтобы бедным девочкам-официанткам не приходилось пахать ещё и за меня.       Я с грустью посмотрела на Розу, которая нелегально пересекла мексиканскую границу и муж которой практически сразу после этого был депортирован, а ей приходилось вкалывать здесь и по вечерам в другом месте. Надо будет оставить ей чек хоть на какую-нибудь сумму, чтобы она ненадолго смогла отдохнуть.       Мне было жалко и поваров, хоть им я помогать и не собираюсь, и даже Мелани, которая хоть и была довольно беспечной и наивной, но абсолютно беззлобной. Просто когда перед рождением людям раздавали мозги, она стояла в очереди за буферами. — Что ты....       Я взмахнула рукой и мистер Джексон растерянно замолчал, видимо, не ожидая подобной наглости с моей стороны. — Послушайте, — я не слишком люблю такие разговоры, поэтому поморщилась и схватилась за ножку бокала, стоявшего на разносе. — Я не ваша рабыня, и я больше не могу терпеть ваше хамское отношение к сотрудникам. Вы отвратительны, и я, — нашла в себе силы оставить в покое несчастный бокал и развязала фартук, — ухожу, — впервые я видела Дьюи Джексона по-настоящему удивлённым. — Хорошего вам дня, — и, впечатав фартук ему в грудь, обогнула его и пошла в подсобку за своими вещами.       Столкнувшись в дверях с Розой, которая выносила блюда и замерла в нерешительности, увидев мистера Джексона бордовым, я улыбнулась ей и ободряюще погладила по плечу. — Заходи как-нибудь ко мне на неделе, Роза, мне бы хотелось с тобой пообщаться, — сконфуженно улыбнувшись, я решила, что болтнула лишнего и поспешно ретировалась.       На улице дует приятный августовский ветер, а меня наконец отпускает напряжение. Последнее время я никак не могла расслабиться и выдохнуть, но сейчас я ощутила крохотный момент счастья, не ограничивая себя никакими рамками.       Я вернулась домой в достаточно приподнятом настроении, хоть эту крохотную квартирку сложно было воспринимать как дом, но другого у меня сейчас не было.       Я села на кровать и задумалась. Может, завести попугайчика? Чтобы хоть кто-то встречал дома после работы. Мотнув головой, отгоняю тревожные мысли. Попугаи живут не слишком долго, а у меня нет сил снова кого-то терять. Опершись спиной о стену, я складываю руки на животе и проваливаюсь в сон.       Мне снится огромное поле пшеницы и безоблачное небо, где не видно вообще ничего, кроме этой самой пшеницы. Я бегу вперёд, надеясь увидеть ещё хоть что-то, но проходит непонятное количество времени, а пейзаж всё ещё не меняется. У меня заканчиваются силы, я спотыкаюсь и, рыдая, падаю.       Не знаю, сколько я так пролежала, но когда открыла глаза, уже начало смеркаться. Я встаю и оглядываюсь по сторонам, заметив вдали огромный светящийся мягким фиолетовым светом шар. Я иду к нему, но когда остаётся всего несколько шагов, со всех сторон раздаётся хохот, и я зажимаю руками уши, зажмурив глаза. Когда звуки исчезают, я несмело отнимаю руки и открываю глаза. Вокруг собирается гроза, поле словно выжгла чума, и я непроизвольно начинаю кричать, отчего просыпаюсь и резко подскакиваю на кровати.       Сердце колотится как сумасшедшее, а на спине выступил холодный пот. Я глубоко и быстро дышу, стараясь успокоиться. Перевожу взгляд на часы, которые показывают половину четвёртого. Когда у меня наконец получается взять себя в руки, я распрямляюсь. Надо, наверное, сходить перекусить, иначе мой желудок не скажет мне спасибо за кофе и ничего более по утрам. Я наскоро принимаю душ, чтобы смыть с себя запах забегаловки Джексона, и переодеваюсь в цветастое платье в пол, а затем делаю небрежную косу, чтобы волосы не лезли в глаза.       Я выхожу на улицу, где уже успело стать немного прохладнее и неторопливо ищу, чем вызываю осуждающие взгляды спешащих мимо людей. Во всяком случае, мне кажется, что они меня осуждают, а им, скорее всего, вообще нет дела до моей персоны.       Когда я подхожу к любимому ресторанчику, где меня встречает приветливый запах пиццы и хорошего кофе, я с удовольствием тяну носом. Мне очень нравится и само заведение, и его владельцы. Всегда вкусно, быстро и чисто. К тому же, напоминает мне о Форрамо, хоть воспоминания и вызывают улыбку сожаления.       Я трясу головой, чтобы не вспоминать и не тревожить не до конца зажившую рану, и с улыбкой вступаю на террасу. Посетителей в это время немного, занят всего один столик, поэтому я сажусь в углу и жду, пока ко мне подойдёт официант.       Когда Марко подходит, я приветливо киваю и улыбаюсь, получая в ответ более лучезарную улыбку во весь рот. — Ох, синьора Кэрол, — он каждый раз говорит это с таким утрированным акцентом, что я глупо хихикаю. — Рад снова вас видеть, — он достаёт блокнот из фартука. — Что хотите сегодня?       Я заказываю пасту и кофе, он кивает, убирает блокнот обратно и уходит. Вернувшись с кофе и пепельницей, он смотрит на моё, по всей видимости, чересчур задумчивое лицо и, кажется, с искренней тревожностью заглядывает мне в глаза. — Синьора, у вас всё в порядке? — я немного дёргаюсь, вспомнив другой случай, когда синьору Флорес спрашивали о том же самом, и стараюсь по-максимуму расслабить лицо. — Спасибо, Марко, — пытаюсь быстро сообразить, чем можно объяснить своё состояние. — Я просто осталась сегодня без работы, и вообще день не задался. Совершенно не представляю, чем занять сегодняшний вечер.       Марко понимающе улыбается и волосы падают ему на глаза. Подавив неожиданный порыв поправить ему волосы, я сцепляю руки в замок. Кажется, он поверил. — У меня есть для вас прекрасное предложение, — он достаёт из фартука брошюру. — Вы кажетесь очень образованным человеком и, мне кажется, вам будет интересно это, — он протягивает брошюру мне. — Мальчишка-разносчик оставил утром вместе с утренней газетой, и я бы очень хотел сходить, но у папы сегодня приём у врача, и я не могу так надолго оставить ресторан, — он с такой гордостью произносит слово «ресторан», что я улыбаюсь. — А вам было бы неплохо развеяться, — он подмигивает и уходит к другим посетителям, оставляя меня с кофе и брошюрой. Когда я переворачиваю её, моё сердце пропускает удар.       На ней изображён Лоуренс, каким я его помню: с непослушными волосами, сверкающей улыбкой, книгой в руке и лёгкой паутинкой морщин в уголках глаз. Подрагивающей рукой я провожу по изображению и пытаюсь сфокусировать зрение, чтобы прочитать текст.       «Литературный вечер имени Лоуренса Бенедикта Баркли, с чтением его произведений его сыном, Фредериком Баркли. Понедельник, 26.08, 17:00-22:00».       В углу брошюры я замечаю изображение статного мужчины, в котором с трудом узнаю маленького Фреда, и моё сердце, кажется, вообще забывает, как биться.       Несколько минут я, не шевелясь, смотрю на изображение, не имея возможности сформулировать ни одной мысли.       Когда где-то падает посуда, я вздрагиваю и начинаю быстро моргать. Идея Марко, конечно, прекрасная, но чересчур пугающая.       Конечно, очень мало шансов, что Фред узнает меня через столько лет, но... Я чересчур громко отхлёбываю кофе, чем вызываю несколько осуждающих взглядов. Возвращение Марко немного приводит меня в чувство. — Как вам моя идея на вечер, синьора Кэрол? — спрашивает он, ставя передо мной тарелку с пастой. — Идея ваша прекрасна, — кажется, я улыбаюсь вполне искренне.       Он кивает и уходит, а я начинаю есть свою пасту, почти не чувствуя вкуса.       Доев и расплатившись, я задумчиво побрела по прогретым улицам Нью-Йорка, размышляя о том, стоит ли мне дойти до центральной библиотеки, где проходили чтения произведений моего мужа... Моим сыном. Столкнувшись со случайным прохожим, я буркнула что-то, отдалённо похожее на извинение и пошла дальше, сосредоточенно глядя себе под ноги.       Когда я подняла голову, то поняла, что каким-то образом, не разбирая дороги, я пришла к центральной библиотеке. Сердце сжалось и я, постояв несколько минут и перекурив, уверенно пошла ко входу.       Библиотека приветствовала меня своим обычным запахом старых книг, и я ностальгически улыбнулась. Лоуренс сам иногда говорил, что я пахну как бабушкин роман. Что именно он имел в виду, я так и не поняла: то ли пахну благородной старостью, то ли как антиквариат. — Кэрол? — я оборачиваюсь на звук почти привычного для меня имени и с удивлением обнаруживаю перед собой Рэймонда. — Ты тоже пришла на литературный вечер?       Я несколько неловких мгновений молчу, думая о том, как ему ответить. Очень хочется нагрубить, но сегодня он не выглядит, как хам. — Привет, Рэй, — получилось вполне дружелюбно, я молодец. — Ты пришёл на литературный вечер? — я складываю руки на груди и вопросительно поднимаю бровь.       Он издает немного неприлично громкий для библиотеки смешок и смотрит на меня исподлобья. — У меня много скрытых талантов, — оценив мой недовольный вид, спешно продолжает. — Извини за... В общем просто извини меня за неподобающее поведение при нашей первой встрече, — в этот момент у него настолько виноватый вид, словно я кота вышвыриваю на улицу, что я выдыхаю и примирительно выставляю руки. — Предлагаю просто об этом забыть, — когда я уже развернулась, чтобы уйти, он останавливает меня, мягко взяв за запястье. — Если мы об этом забудем, у меня будет шанс дать тебе составить обо мне правильное впечатление? — вновь взглянув в его лазурные глаза, я закатываю свои. — Если ты при этом не будешь пытаться меня накурить, то у тебя есть все шансы, — он радостно улыбается, я — чуть сдержанно. — Тогда предлагаю занять лучшие места и после чтений пойти где-нибудь поужинать, — он подставляет мне локоть.       Я отрицательно машу головой. — Мне бы хотелось быть на этом вечере одной, и после поговорить с чтецом, но на ужин согласна, — видно, что мои слова поставили его в тупик, но он послушно кивает. — Увидимся тогда, Реймонд.       Я оставляю его в холле и спешу в зал, который оказался на удивление большим.       Люди уже начали стягиваться, и я поразилась тому, сколько же у Лоуренса до сих пор поклонников. Человек жив до тех пор, пока жива память о нём. На душе становится тепло от того, что у Лоуренса есть все шансы жить вечно, но не познать бед, которые он приписал своему герою.       Я сажусь на стул примерно в середине, чтобы мне было хорошо видно чтеца, но чтобы меня было сложно увидеть в толпе.       Фредерик оказывается на удивление пунктуален, и чтение начинается ровно в 17:00. — Приветствую вас в этом месте, уважаемые дамы и господа, — я восторженно слушаю голос своего сына, который так похож на голос его отца. — Сегодня вашему вниманию книга, поистине прославившая моего отца, которую многие называли символом будущего потерянного поколения — о поисках себя и том, что важно для каждого.       Раздаются аплодисменты, к которым я присоединюсь со слезами на глазах. Чуть впереди замечаю Рэймонда, который оборачивается ко мне и ободряюще улыбается. Я могу лишь выдавить короткий кивок и вновь обращаю внимание на сцену.       Фредерик садится в кресло и начинает чтение, а я вслушиваюсь в каждое сказанное слово.       Я не заметила, как пролетело время, и вот он уже читает последние строчки, которые я помню наизусть.       «Стоя на месте разрушенного дома, где, как ему казалось, он нашёл убежище для своей бессмертной души, он понял, что ему нет места в этом мире, и он обречён лишь на вечные скитания».       Я первая начинаю хлопать, и вскоре уже весь зал рукоплещет.       Поскольку желающих пообщаться с автором оказалось более, чем достаточно, мне приходится сорок минут стоять в очереди.       С замиранием сердца я преодолеваю последние несколько метров и встаю напротив Фредерика, протягивая чуть дрожащую руку. — Здравствуйте, — звук скорее похож на писк, чем на человеческую речь. — Здравствуйте, — он протягивает руку в ответ и в этот момент переводит на меня взгляд. Несколько секунд он изучающе смотрит на меня, а затем убирает руку. — Хотела лишь выразить свои восхищения вашим чтением и талантом вашего отца, — голос чуть хрипит, но я надеюсь, что он сможет списать это на последствия курения, ведь я вся пропахла табаком. — Вы с ним очень похожи, — не плачь, женщина, пожалуйста.       Он сдержанно улыбается и кивает. — Не вы первая и не вы последняя, мэм, кто так говорит.       Я улыбаюсь и позволяю себе дотронуться до его рукава. — Удачи вам, — разворачиваюсь, чтобы уйти, но он неожиданно резко хватает меня за локоть.       Пытаюсь повернуть голову, но он удерживает меня и смотрит куда-то в ухо. От осознания у меня холодеет в желудке, который, кажется, пытается спрятаться в районе бёдер. Чёртова родинка за ухом! Неужели он? — Мэм... — произносит он сдавленно. — Вы... — затем прочищает горло. — Вы могли бы пройти со мной? Мне нужно кое-что уточнить.       Я перехватываю его испуганный взгляд и всё, что могу, это кивнуть.       Он извиняется перед гостями и откланивается, обещая повторить вечер через некоторое время и обязательно уделить время каждому.       Мы выходим из зала и долго идём по коридорам библиотеки, затем поднимаемся на второй этаж и заходим в богато обставленный кабинет. Он пропускает меня вперёд, а сам останавливается и запирает дверь.       Я стою, нервно щёлкая застёжкой сумки, а Фредерик подходит и встаёт напротив.       Если судить по часам на каминной полке, мы стояли, молча глядя друг другу в глаза, долгих семь минут. — Мама? — сипло произносит он, а меня вновь окатывает ледяная волна.       Я опускаю голову и почти незаметно киваю, но он, следя достаточно внимательно, замечает это движение, резко подходит и хватает меня за плечи. — Что за чёрт?! Что происходит?! Почему ты выглядишь младше меня?! Что, во имя Господа, происходит?! — Фред старается не трясти меня, но я сама качаюсь, словно осенний лист на ветру.       Я уже не могу сдержать эмоции, и слёзы начинают молча катиться по моим щекам. Он отходит и упирается руками в каминную полку. — Я прошу тебя, объясни мне, что происходит, — он тяжело вздыхает. — Это за гранью моего понимания, за гранью добра и зла.       Тебе нужно найти в себе силы не стоять как предмет интерьера и найти в себе силы ответить ему, он это заслуживает, Теодора. — Это очень тяжело, — я вытираю щёки тыльной стороной ладони. Он смотрит на меня, и в его серых глазах такое количество боли, ярости и...любви, что мне хочется подойти к нему и, как в детстве, посадить на колени и утешать, пока ему не станет легче.       Просить прощения за все года, что ему приходилось считать себя сиротой. Умолять его простить меня. — Я не знаю, как правильно об этом разговаривать. Я... Если очень сильно вкратце, то я бессмертна. И в тот момент, когда Лоуренс… Твой отец погиб, я тоже должна была, но, — от внезапно пришедшей мысли как доказать ему, что я не сумасшедшая, достаю из сумки перочинный ножик и, пока он ничего не понял, демонстративно делаю порез на ладони. Он срывается с места, но, когда хватает меня за ладонь, рана уже начинает затягиваться прямо у него на глазах.       Фредерик растерян и подавлен. Я несмело подхожу ближе и убираю непослушную прядь со лба. Совсем как у отца. Как же они похожи, милосердный Господь. Он смотрит на меня, прерывисто дыша. — Это не поддаётся никакому объяснению, — он невесело ухмыляется и берёт меня за руку. — Проповедник Саммер назвал бы тебя демоническим отродьем и постарался бы сжечь на месте, — он кивает в сторону. — В камине, например.       Я улыбаюсь и, решившись, сдержанно обнимаю его. Через несколько секунд Фред обнимает меня в ответ, и я чувствую, как его молчаливые слёзы остаются на моём плече. А я стою, глажу его по волосам и шепчу о том, как же я перед ним виновата и как сильно люблю его и его отца, и что он ни в чём не виноват, что он самый лучший ребёнок на свете, который не заслуживает такой ужасной матери.       Несколько часов спустя, которые мы плакали и смеялись, обсуждая произошедшее в наших жизнях за почти тридцать лет, я выхожу из библиотеки. У меня в сумке лежит фотография моего сына с моим внуком на его руках, мать которого была медиком и погибла во Вьетнаме. А ещё там лежит листочек с домашним адресом и телефоном Фредерика, а груз на моей душе теперь лежит в прошлом.       Спрыгнув с последней ступеньки, я едва не врезаюсь в Реймонда. — Как же ты меня напугал! — испуганно вырывается у меня. — Ну, мы же договорились о ужине, — он улыбается и прищуривается. — Не знаю, что ты там делала столько времени, но, я надеюсь, у меня всё ещё есть шанс на то, чтобы презентовать себя, и ты не выберешь этого напыщенного индюка Фредерика, — я хочу возмутиться от столь нелестного отзыва о моём сыне, но вовремя себя одёргиваю, поэтому лишь смеюсь. Рэй радостно улыбается и протягивает руку, которую я сжимаю в ответ.       Мы неспешно идём в сторону центрального парка. Рэймонд рассказывает о себе и своей жизни, я что-то комментирую и смеюсь. На входе в парк играет скрипач и Рэй, хитро прищурившись, кивает в сторону музыканта. Я улыбаюсь, и он берет меня за талию, начиная вальсировать. Он прекрасный танцор и ласково и уверенно ведёт меня в этом танце.       Вальсируя посреди центрального парка под взгляды прохожих, я смотрю на небо. Мне кажется, Лоуренс привёл меня к этому моменту, чтобы я вновь почувствовала себя живой. Чтобы я знала, что он не оставил меня, и моя жизнь не сухая и выцветшая, словно роза в вазе, не выгоревшая, как пшеничное поле, а полна красок и прекрасных моментов.