Родственные души.

      Жизнь была несправедливой. Слишком несправедливой, горькой, болезненной… Он боялся боли. Боялся всего, что с ней связанно, но упорно тянулся к ней, ведь это означало, что у него есть истинный партнёр. Душа. Тот единственный, который будет понимать его с одного слова. Связь разъедает внутренности - так у него оказалась язва. Связь оставляет царапины на руках и заставляет слизывать выступающую кровь, что он делает с большим удовольствием, так как это единственное, что соединяет его с кем-то с другой стороны. От неё появлялись странные надувающиеся бугры на коже – укусы пчёл, что чесались неимоверно. Он не терпел, не мазал всякими мазями, нет, он чесал их до крови, чтобы ТОТ понял – он существует.       Жизнь была болью. Персональной. Уничтожающей. Порой не хотелось так жить. Но он был не один. Все травмы, возникшие из ниоткуда, заставляли жить дальше. Соулмейт. Родственная душа. Билл ненавидел человеческую природу и потребность людей находить себе пару. Отец и мать. Они совершенно не были парой друг для друга но кто-то сверху всё равно решил всё за неё. За других! За него.       Родственные души были у многих, почти у всех, но не каждый их мог найти. Бывало и такое, что старый дед, которому остался всего год жизни, находил соулмейта в семилетнем ребёнке. Бывало и такое, что соулмейтами становились брат и сестра (как же Билл радовался в тот момент, когда Пироника нашла своего партнёра не в нём). А бывало, что вторая половинка умирает в тот день, когда рождаешься ты. Это ужасно. Потому что первый крик ребёнка не для того, чтобы вдохнуть, а из-за боли, из-за остановки сердца и дальнейшей жизни в полном одиночестве. Если, правда, врачи смогут вернуть жизнь маленькому тельцу.       Причиняя боль себе – такую же боль получает и твой соулмейт. Счесал коленку об асфальт, упав с велосипеда – коленка будет счёсана и у твоей родственной души. Кто-то избил - такие же травмы будут у того, кто должен зваться «твоим». Билл специально делал себе травмы, причинял боль, чтобы вычислить, кто же создан для него. Или не в Гравити Фолз его пара, или чересчур стар, а к деду в пансион он не хотел идти. Боялся?       С маниакальными вспышками причинения себе увечий и получения их взамен, правда, куда сильнее и порой опасней, Билл не заметил, как стал боятся каждой новой боли. Ему казалось, что, если он снова себе что-то сделает, то никакого оклика не будет или, того хуже, остановится сердце. Казалось, что боль, которая придёт от другого, остановит его собственное сердце и из-за него умрёт и соулмейт. Не то, чтобы Саммирезу было не плевать на других, но это родственная душа…       Сначала Билл списывал своё состояние на депрессию из-за невозможности найти соулмейта. Потом же мама решила повезти его к мозгоправу. Ненавидел этих людей. Вообще ненавидел всех людей. Алгофобия – новый диагноз, который ему совершенно безразличен. Но Саммиреза пугала не какая-то там болячка, а то, что, боясь до коликов в животе и тошноты боль, любую, он всё равно тянулся к получению новых травм. Так юноша чувствовал себя кому-то нужным. Нет, в семье его любили, мама любила, Дарси тоже, хоть как бы там не кривилась, да и Пироника капельку да испытывала к нему нежные чувства, только вот… Это совсем другое.       Билл с самого детства всем шкодил. Билл с самого детства не имел совести. Билл с самого детства нашёл развлечение в причинении неудобств другим. Эти три константы не изменились за шестнадцать лет. Не изменились и тогда, когда узнал про соулмейтов из рассказа матери, и тогда, когда впервые получил синяк на бедре просто лёжа в кровати, и тогда, когда Пироника, методом тыка, в буквальном смысле, нашла свою пару. В десять лет. Ладно. Ничего страшного, ведь его сестра талантливая и особенная во всём (нет, просто выпендривается много).       Потом была Дарси. В четыре года. В четыре грёбанных года она поняла, кто её пара! И как бы Билл не сочувствовал ей, втайне, ведь кандидатура Дэвида не самая лучшая, но… Чёрт побери, в четыре года найти своего соулмейта, когда он в свои тринадцать испробовал все методы, но так и не вычислил, кто его пара!       Юный Саммирез ненавидел свою жизнь. Он смирился с тем, какой у него отец и что дальнейшего нормального будущего у него не может быть, ведь, частично, он сам похерил её, смирился с тем, что, наверно, его «душа» ещё не родилась. И именно из-за этого смирения и ненавидел жизнь. Особенно сейчас. Будучи в предвыпускном классе, его подловили на очередной попытке оставить своё красивое граффити на одной из стен школы. Ничего этот придурок Диппер не понимает в настоящем искусстве.       Стулья в классе для искусств (бывший класс для первогодок, в Гравити Фолз осталось не слишком много молодых пар, которые захотели дать начало кому-то ещё здесь) слишком жёсткие, в кабинете душно настолько, что дурацкая рубашка липнет к спине. Нововведение в школе случилось недавно, ведь почему-то многие решили взяться за ум. А там, где ум, там лучше и показатели, там лучше и финансирование. Вот Диппер и бесится, что Билл почти что испоганил только что покрашенную стену. И нет, чтобы оставить на какого-то учителя, сам сидит, наблюдает, чтоб ему повылазило, придумал же странное ещё наказание – нарисовать эскизы домов с правильным геометрическим объёмом. То, что он рисует граффити и карикатуры – не значит, что рисует и художественно.       Билл тяжело вздыхает и подпирает голову рукой, рисуя очередной кривой дом, в окнах которого виднеется огонь. Рисует двор, на котором бегает отец с горящей спиной и поднятыми руками вверх. Нужно ещё придумать что-то смешное, чтобы подписать своё творчество и не повторять десять других, но мозг плавился в этой духоте. Весна, апрель, а шпарит так, словно середина июля. Школьная форма стала ещё одним нововведением, когда деньги высыпались на голову Диппера. А вообще, этот директор сильно изменился за последние пять лет. Приоделся, характер изменился с мямли на более грубый и даже порой дерзкий. И всё благодаря смерти (конечно же, Билл понимал, что так говорить нельзя, но это было действительно на пользу) его матери. — Сегодня четверг, Билл, на завтра тебе почти ничего не задали, но ты уроки и так не делаешь. Мы можем сидеть до ночи, пока твоя мама снова не позвонит, переживая за тебя. — Бабу себе найди, — бурчит под нос Саммирез. — Поговори мне в таком тоне и на этих выходных придёшь на субботник. А если не придёшь, то целую неделю будешь после уроков оставаться до закрытия школы.       Старый пердун. Билл бросает уничтожительный взгляд на Диппера и возвращается к рисованию. Нет, к искусству. Новый лист большего размера, чем стандарт, и Саммирез с упоением принимается рисовать карикатуру на директора. Даже разукрасит её, чтоб красивенько было…       Впервые ответную боль Билл почувствовал в четырнадцать лет, пять месяцев и три дня. Специально высчитывал, даже, об этом никто не знает и никогда не узнает, занёс дату в свой блокнот важных событий. Юноша был счастлив до невозможного, словно тогда, когда мама разрешила оставить ему мобильник, а всему причиной был синяк на бедре. Но ничего не помогало найти соулмейта, поэтому Билл усмирил немного свой пыл в нанесении увечий… Фобия всё же стала прогрессировать сильнее в последнее время.       Рисовать наскучивает. Диппер на бумаге остаётся только в виде эскиза, когда Билл роняет голову на парту. Довольно сильный удар лбом, из-за чего с губ срывается недовольное шипение, которое откликается тонкой липкой нитью страха. Глупость и… Идентичное шипение со стороны стола, где сидел директор. Барт поднимает голову, уже собираясь сказать что-то язвительное, вот почти с языка срывается, но удивление берёт вверх над всеми словами, стоит только понять, что Пайнс трёт лоб.       Не нравится ему это… Взяв второй карандаш с парты, Билл, стараясь не думать о том, что сейчас будет, не представлять, довольно сильно жмёт острым кончиком грифеля на подушечку пальца. Неприятно, но не настолько, чтобы фобия тормознула его, сказав, что он опять занимается ерундой. Страх пробуждается совершенно другой. Страх, который заставляет его шокировано уставиться на Пайнса, что хмуро смотрит на свои пальцы.       Страх, из-за которого он не успевает забрать карандаш, когда мужчина поднимает на него взгляд и, кажется, понимает всё куда быстрее, чем он сам. — Шрам на щиколотке, — почти одними губами говорит Саммирез. — Билл.? — Диппер медленно, чтобы не испугать, поднимается на ноги. — Э нет, — карандаш выпадает из онемевших пальцев. — Это какая-то фигня. Я не верю! — Саммирез вскакивает на ноги, из-за чего стул бьётся спинкой о заднюю парту. — Билл, будь разумным. Нам нужно поговорить, — мужчина делает шаг навстречу. — Нет!       Подхватив рюкзак с пола, юноша выбегает из кабинета, из-за чего дверь, которую он толкнул с силой, почти что бьёт Саймона. Плевать! Плевать сейчас на всё! Диппер не мог быть его парой! Столько лет… Почему.? Почему этот… Билл был согласен на Уилла, на Килла, да на всех был согласен! Но только не Пайнс!       Билл совершенно не запоминает дорогу домой, она проходит так, как будто он был под гипнозом. Юноша никак не мог понять судьбу, не мог понять того, кто вообще стал соединять таким изощрённым способом совершенно несоединимых людей. Все абсолютно нормально относились к каждой паре, какой бы она не была, да и сам Билл уже давно настроился на любой исход. Но не Диппер! Лучше действительно Уилл, который столько раз пытался убить его… правда и сдох в тюрьме из-за того, что ударился виском об угол железной скамьи. Не суть!       День проходит так же быстро, сумбурно, непонятно, но ничего совершенно не откладывается в голове. Грёбанные шестнадцать лет он жил почти под боком того, кто является его родственной душой. Дурацкие шестнадцать лет в счастливом неведенье, которое сейчас хотелось продлить ещё на такой же срок. А потом ещё. И ещё. Сколько раз он калечил себя, но на Пайнсу ничего не отображалось в ответ. Или Билл не хотел видеть этого. Никогда бы не подумал, никогда… И всё желание увидеть, встретить того, кого можно назвать своим соулмейтом, всё детское восхищение от этой мысли, от такой сказки, перечёркивается одним осознанием того, что это на всю жизнь. Можно, правда, стать друзьями – это довольно распространённая практика. Но… чёрт побери! Это же Диппер Пайнс!       В школу Саммирез собирался без желания, подгоняемый отцом, который решил подвезти его. Мама подсуетилась, конечно же она, не этот жирдяй захотел сам помочь своим детишкам. За окном мелькали дома, люди, другие машины, а мысли в голове крутились только рядом с одним. — Саймон сказал, что вы вчера так и не встретились.       Пироника. Ей лишь бы влезть в чужую жизнь. Пусть лучше своего Саймона и дальше воспитывает, а к нему вообще не лезет. Саммирез ничего не говорит, как и не реагирует на слова отца. Бесит, всё бесит. Стоит только машине остановиться, как Билл пулей вылетает из неё и стремится к нужному кабинету. И пусть язык – не самый любимый предмет, но «лишь бы не встретить директора».       Будучи в младших классах, юноша любил «громкоговоритель». Он часто пробирался в кабинет Мэйсона, чтобы нажать на кнопку у микрофона и что-то глаголить на всю школу. Но когда на пятом уроке голос в классе сообщает о том, что его после урока ждут в кабинете директора, Билл возненавидел и этот метод связи в школе.       Конечно же, мог просто проигнорировать требование, просто сбежать, но… Юноша никогда не был романтиком, никогда не нуждался ни в чём розово-сопливом, всё же он не какая-то там девчонка. Но осознание, понимание того, что это его соулмейт, что это его вторая половинка, дополнение к нему, куда сильнее собственных убеждений по поводу того, какой Диппер. «Лже-Диппер», - удосужливо напоминает ему мозг.       После урока, стоит только звонку сообщить об окончании тирании в виде новых математических уравнений, Билл, не горя большим желанием, подходит к кабинету директора. Стучать? Зайдёт, как и всегда – ничего же не изменилось. Ведь правда? — Хорошо, что ты пришёл, — сразу же говорит Пайнс, как только дверь в его кабинет открывается.       Обстановка в кабинете с повышением зарплаты, с повышением финансирования почти не изменилась. Диппер не спешил всё тратить на себя: оставались деньги – тогда что-то купит для своего кабинета, чтобы не выглядело уж слишком ущербно. Биллу из всего нравился диван: белый, мягкий, с широкими подушками и такими же подлокотниками. Часто бывает здесь, облюбовал место. Но сейчас Саммирез изменяет своим привычкам, сразу же подходя к столу директора. — Присаживайся, — мужчина указывает рукой на стул. — Не нужно быть таким… — Билл морщиться, не в силах подобрать нужных слов. — Наказывал и пытался чмырить меня все года, а сейчас такой милашка. Меня сейчас прям стошнит. — Билл, во-первых, не разговаривай со мной так. Во-вторых, сядь, — тон, которому юный Саммирез не может перечить и всё же садиться, смотря куда угодно, только не на Пайнса. — Не думал я, что все последние шестнадцать лет моя пара живёт так близко ко мне, — Пайнс тяжело вздыхает и трёт лицо руками, надеясь прогнать усталость. — Я прекрасно понимаю, что за годы наших ссор моё поведение сейчас вызывает у тебя бурю негодования и новые вспышки агрессии. Для меня самого это всё… бред сумасшедшего. Но я всю свою жизнь искал родственную душу, чтобы вот так вот просто из-за своей убеждённости в том, что ты несносный, взбаломошенный мальчишка, отталкивать тебя. Господи, это ужасно звучит, — мужчина криво улыбается. — Я бы хотел пригласить тебя завтра погулять, чтобы мы узнали друг друга получше и с… не такой напускной стороны, которую всем показываем. — Ага, особенно я отыгрываю роль, — Билл складывает руки на груди. — Перестань. Я с тобой по-нормальному говорю, а ты всё, как обычно, выворачиваешь наизнанку.       Юноша поджимает губы и сверлит взглядом тыльную сторону монитора компьютера. Он не хочет сближаться с Диппером. И с высокой колокольни плевать, что у них всех принято быть рядом со своей второй половинкой, рядом с которой спокойно, уютно и правильно. Просто признать соулмейта, согласиться на дружбу или ухаживания… Никогда! Не с этим человеком! — И куда ты предлагаешь сходить погулять.? — непонятно почему, но Билл спрашивает это. — Куда захочешь. — Что, даже в Лас-Вегас повезёшь и дашь свою банковскую карточку.? — Саммирез насмешливо смотрит на мужчину, который в ответ не меняется в лице. — Ладно… Мне всё равно куда, лишь бы можно было пожрать, — юноша поднимается на ноги, не видя больше смысла сидеть в кабинете. — Завтра в десять утра устроит.? — Э нет, — на выходе бросает Билл. – Ко мне заезжать не нужно. Сам приду. В одиннадцать.       Если уже принимать попытку сдружиться, то только на своих условиях.

***

      В одиннадцать утра Билл уже был возле дома Пайнса, который ждал его у машины. Мужчина на все вопросы ничего не говорил, как и упорно молчал, когда он специально бил костяшками пальцев по стеклу. Терпеливый, чтоб его.       Саммирез не скрывает своего удивления и сомнения в здравии Мэйсона, когда табличка о том, что они покидают Гравити Фолз, остаётся позади. Билл выворачивается назад, смотря в окно на скрывающуюся за горизонтом высокую атомную станцию, и поворачивает голову в сторону Пайнса. — Это такой прикол, да.? Или решил пустить меня на органы? Заметь, подохну я — подохнешь и ты. — Ты когда-нибудь можешь говорить нормально и с уважением к старшему? — Ага, в твоих мечтах, — недовольно бухтит юноша и откидывается назад на спинку сидения.       До вечера его не хватятся дома, а там… Если нужно, то мама знает его номер мобильного наизусть. Только она позвонит. Только она беспокоится. Билл не замечает, как засыпает, но стоит только автомобилю остановиться, как он вздрагивает и сонно осматривается вокруг. Парковка и… Он знает это место. — Серьёзно? Морноскор.? — Ты же не хотел, чтобы нас увидели вместе, вот я решил, что это лучший выбор.       Роллердром поражает своими размерами. Всё не так, как смотрел в Интернете. В Морноскор Билл с семьёй ездил не так уж и часто, а речи о роллердроме вообще не шло. Подобрать себе нужного размера ролики не столь тяжело, что выполняется за считанные секунды, и юноша тут же срывается с места.       Несколько кругов, мост, парочка финтов, чтобы почувствовать свободу и адреналин. За год Билл научился подавлять свой страх в зачатке, поэтому мог спокойно сейчас кататься, не переживая свалиться. А потом до Саммиреза доходит, что Пайнса рядом нет. Остановившись на мосту, юноша осматривается вокруг и находит Мэйсона у самого выезда. «Не умеет же кататься», - мелькает в голове.       Нелепо. Глупо. Билл не думал, что мужчина в таком возрасте может страдать подобным. Вздохнув, юноша спускается с мостика и подъезжает к Пайнсу, который не отпускал ограждающий бортик. — Вот упадёшь, а страдать буду и я, — недовольно произносит Билл, останавливаясь рядом с мужчиной. — Зачем было ехать сюда, если ты вообще не умеешь кататься.? — Потому что ты не раз у себя на странице упоминал это место, — Диппер, тяжело вздохнув, пытается оттолкнуться, но лишь сильнее вцепляется в бортик. — Ты следишь за моими публикациями.? — Как и за всеми остальными. Директор школы должен знать о каждом ученике как можно больше, чтобы быть готовым ко всему. — Ладно, мне плевать на это. Давай руку, помогу тебе. — Серьёзно.? — Пайнс с сомнением смотрит на юношу. — Я же говорю: упадёшь ты – травма будет и у меня.       Это бессмысленное недоверие, когда уже выяснилось, что они связаны друг с другом. Наверно, Диппер тоже приходит к такому умозаключению, и всё же хватается за протянутые руки, словно утопающий за спасательный круг. Билл никогда никого не учил так, как это было сегодня. Медленно, повторяя по несколько раз без всякой злости на то, что его не понимают и ничего не получается. Действительно спокойно, ожидая, пока Пайнс перестанет подрагивать и начнёт действовать более уверенно.       Соулмейта начинаешь ощущать с десяти лет, вернее, начинаешь получать те же травмы, что и у него. Первый день от рождения, потом десять лет затишья… Когда родственные души находят друг друга, то между ними начинает «настраиваться» своеобразная связь, от которой между двумя образовываются тёплые, доверительные отношения. Бывало и такое, что могли читать мысли друг друга… Но Билл уже в такие сказки не верил. А вот то, что связь образовывается лишь тогда, когда соулмейты сами хотят этого, стремятся к этому – доказанный факт. И Саммиреза это пугает куда больше, чем помощь Дипперу.       В кафе, которое находится на втором этаже, юноша, прикинув, сколько взял с собой денег, пытается вложиться в эту сумму, но Пайнс вовремя его останавливает. Или замечает серьёзный умственный процесс. Или действительно читает мысли… Бред. Однако Саммирез не отказывается от заявления мужчины самолично оплатить их обед, поэтому заказывает так, как будто его не кормили неделю. — Помню себя в твоём возрасте, — с ностальгией тянет Пайнс, на что Билл закатывает глаза, и мужчина макает картошку-фри в грибной соус. — Днями дома не сыскать, вечерами на рок-концертах. Хотелось не просто есть после таких бурных суток, а жрать. — Ты ходил на рок-концерты.? — с явным сомнением и неверием спрашивает юноша. — Конечно, это не тот рок, что сейчас слушаете вы, но да, представь себе. Потом я обзавёлся байком, стоял на учётах в полиции, — Диппер улыбается самими краешками губ. — А дальше ты уже и сам знаешь. — У меня алгофобия, — вдруг выдаёт Билл, подаваясь внутреннему чувству доверия и понимая, что, раз ему что-то рассказали, то и в ответ ждут такое же. — Страх боли. — Как ты… Ты столько получал травм, да и я несколько раз тоже причинял тебе боль через себя. — Пофафау, — Билл почти целиком глотает большой кусок гамбургера и делает глоток колы. — Поначалу это действительно была фобия у меня. Страшная. Тогда ты ещё заработал шрам на щиколотке себе. Сейчас ты будешь ржать и издеваться надо мной всю оставшуюся жизнь, но я возненавидел того, кто мне тоже оставил шрам, потому что, мало того, что была кровь, так я ещё из-за паники обмочился. — Это было четыре года назад. Я тогда поехал на отдых и порезался в воде обо что-то, — Пайнс поджимает губы. — Если бы я...