Родственные души.

— Если бы я знал раньше… — Ой, да перестань ты, — отмахивается Билл, как будто это было что-то незначительное и с чужой тарелки ворует несколько ломтиков картошки. — Я ненавидел тебя ровно неделю, а потом как рукой сняло, потому что родственная душа, как никак. Да и мозгоправ у меня был хороший, хоть на что-то ради меня отец не пожалел деньги. Докторишка помогла мне перерасти из фобии в обычный страх, но диагноз аглофобия до сих пор закреплён за мной. — Постой, тогда почему ты всё это время столько причинял себе боль? — О-о, это всё мои сёстры, — Саммирез тянется за новой порцией картошки, но ему просто отдают тарелку. — Я всегда ждал свой десятый день рождения, после всех рассказов мамы мне захотелось пожить в сказке. Потом была Пироника, которая нашла Саймона. После Дарси… в четыре года. Ну а я что.? Особенный какой-то.? Вот и пытался найти тебя, нанося себе раны, но ты, такое чувство, специально маскировался. Все синяки — ладно, я не калечил себе лицо и мне его не калечили. Но сломанная нога!.. Это было летом и ты тогда впервые уехал с Гравити Фолз на три месяца, — вся картина полностью выстраивается в голове. — А что сейчас с твоей… твоим страхом.? — Пайнс не заостряет внимания на мыслях юноши по поводу всех специальных и не очень калецтв. — Пока тело не ощутит боли, то и страха как такового нет. Билл и не знал, что с Пайнсом вообще можно говорить столь спокойно. Даже интересно, потому что его впервые слушали настолько внимательно, общались в ответ так же открыто и по той теме, которую выбрал он сам. Как бы не был настроен с утра на самое худшее, но этот отдых вдвоём и не в Гравити Фолз проходит очень даже сносно. И когда машина останавливается возле его дома, когда время показывает всего лишь девять вечера, то Билл не знает, как вообще себя вести. — Ну это… — он никогда не был мастером в красивом слово изречении. — Спасибо, что свозил на роллердром и накормил. — Это пустяки, — Пайнс глубоко вдыхает и старается вовсе не смотреть на Билла. — Наверно, — юноша пожимает плечами и открывает дверь, выходя из автомобиля. — Только в следующий раз не ври, что не умеешь кататься на роликах. Если стоишь на коньках, то и равновесие на роликах тоже держишь, — усмехнувшись, С уже собирается закрыть дверь, как останавливается и склоняется, заглядывая в салон машины. – Ты это, напиши мне, можешь сегодня, всё равно ложусь в три. *** Их беседы в социальной сети и прогулки тянулись уже не первый месяц. Лето подходило к своему логическому завершению, грозясь первым сентября и последним годом в школе. Вся семья знала, что у него появился соулмейт где-то на второй неделе, Гравити Фолз тоже гудел об этом, но всего лишь пару деньков, а потом всем стало всё равно. От былой ненависти (ведь как-никак, а врагами-то они были) почти не осталось ничего, порой Билл всё же не сдерживался и грубил, хамил, делал разные подколки и в школе не перестал гадить, но дружба была. Пайнс, словно вбив себе в голову избаловать Билла тем, чего юноша не имел за свои семнадцать лет, на день рождения повёз в парк аттракционов от Юниверсал Студиос. И снова платили за него. В очередной раз. Родители… мама совершенно не была против, ведь родственная душа уж точно ничего не сделает её любимому сыну. Билл думал, что все с него будут смеяться, потому что его соулмейт – Диппер, но все отнеслись с пониманием. Да и что могли вообще сказать Биллу Саммирезу.? Юноше нравилось времяпровождение с мужчиной, ему рядом было спокойно, да и сам Пайнс уделял всё своё внимание ему, тратил всё свободное время, помогал советом, в уроках (здесь большой жирный плюс), просто был свободными ушами для всего, что только мог Билл на него вывалить. В ответ Саммирез тоже слушал Пайнса, что оказалось довольно приятно, но дать какой-то совет в свои семнадцать лет… Сегодня с утра во рту был неприятный привкус. Как будто рвало часами, а потом забыл почистить зубы. Сидеть было как-то не особо удобно, постоянно бросало то в жар, то в холод. Билл знал и не раз испытывал на себе все последствия первого сентября, которое, к сожалению, наступило как-то быстро, но не настолько же… В висках пульсирует, перед глазами темнеет и бок разрывается болью. Адской. Не могло же у него не… Мэйсон. Билл не помнит, как с криком упал на пол, как перепугал всех в классе, но больше всего учительницу, не помнит, как все, не зная, что делать, просто стояли и смотрели. Не помнит, как в кабинет ворвался Пайнс. который почувствовал вспышку боли в голове и, нащупав шишку чуть выше виска, понял, что не всё так прекрасно, как казалось в первую секунду. Не помнит и того, как Диппер, сообразив, что произошло с Биллом, подхватил потерявшее сознание тело на руки и побежал с ним к машине, ведь скорая бы дольше ехала. Сознание возвращается медленно, приходит с тяжестью в голове. И в глазах… чувство, как будто кто-то насыпал песок в глаза. Билл никогда не чувствовал себя таким слабым после сна, если, конечно, спит. Или нет. Что-то рядом пищит, что-то рядом лежит, не давая согнуть ногу в колене. Юный Саммирез заставляет себя открыть глаза и с непониманием смотрит на белую поверхность. Потолок. У него в спальне потолок давно разрисован различными моментами из комиксов. Бился не один год над ним… Писк раздражает, приносит головную боль. Юноша пытается пошевелиться, но раздражающий звук учащается. — Билл.? — твёрдое у его ног исчезает и ему давят на плечи, чтобы не пытался пошевелиться. — Ты в больнице, всё нормально. Саммирез поворачивает голову на голос и сталкивается с глазами цвета ореха. Пайнс выглядел не очень хорошо: синяки под глазами, помятая рубашка, левый рукав которого был закатан почти до самого плеча, и пластырь на сгибе локтя. — Что произошло.? — язык совершенно не слушает своего хозяина. — Аппендицит разорвался, — Мэйсон притягивает ближе к койке стул и садится на него. — Я вовремя успел довести тебя до больницы. — А ты.? — Билл не противится, когда, его руку берут в свою. — Мне аппендицит вырезали в девять лет, я не чувствовал этой боли, не мог, — мужчина сильнее сжимает его руку. — Помнишь, целые лекции были ещё в школе, что если у одного будет рак, то у второго его не будет, только боль и только последствия лечения, если оно несёт какое-то физическое ранение. — А сердце если остановится.? — Только если в момент рождения умирает партнёр… Господи, Билл, чем ты слушал? — Пайнс шумно выдыхает и прижимает руку Саммиреза к своему лбу. — Правда, в последнее время всё чаще и чаще, когда идёт заражение крови у одного из партнёров, заражение появляется и у второго. — Я не знал… такого. Билл понимает, что в последние пять лет совершенно не интересовался никакими новостями, что были связаны с соулмейтами. Зря. Нужно будет попросить Пиронику просветить его в этой теме. — Твоя рука — это причина? — Да, мне сделали необходимые процедуры. На всякий случай, — Диппер опускает руку юноши, чтобы прижаться к костяшкам губами. — Я переживал. Хотел зайти в операционную, но меня не пустили, сказали, что посторонние должны ждать, пока их позовут. Но я же не посторонний. Его это пугает. Его пугают слова мужчины, пугает тепло, которое разливается после них, как и от губ, которые с каждым словом щекотали враз оказавшуюся чувствительной кожу.

***

Хоть разрыв был в брюшной полости, но это не столь страшная операция или какой-то ужасный диагноз, если не упустить момент. Билл был безумно рад, что довольно долго не ходил в школу, что был постельный режим, только расстраивало то, что именно из-за заточения дома он не мог нормально видится с Пайнсом. Скажи ещё год назад, что Билл Саммирез будет желать встречи со Диппером Пайнсом не для того, чтобы подшутить над ним, разыграть, так засмеялся бы этому смельчаку в лицо. Но не сейчас. Билл всё же стал следить за новостями по поводу соулмейтов, понимая, что связь между партнёрами со временем трансформируется и такими темпами скоро будет распространена парная смерть. Но больше всего Саммиреза радовало и одновременно с этим пугала новость о том, что «связь» становится более осязаемой и что пребывание длительное время без своего соулмейта можно сравнить с вдохом на одно лёгкое. На снятие швов Билл поехал с Пайнсом и всю дорогу пытался настроить себя, что никто не даст ему обезболивающее. На лицо, конечно же, не видно переживание, волнение, но внутри поднимал свою голову страх. Липкими нитями он закручивался вокруг него, закрывает реальный мир, оставляя от него лишь тени, которые пробуждаются химерами, готовые пожирать его с костями и потрохами. Билл, словно сомнамбула, выходит из автомобиля, идёт в больницу, в палату. Если бы не Диппер, который поддерживал его, который помог снять куртку, толстовку и футболку (юноша чувствовал себя капустой), который почти что заставил лечь на койку, то уже бы сбежал. — Ты ничего не почувствуешь, только небольшой зуд, — произносит доктор Шелми, натягивая на пальцы перчатки. — Я передумал. Нитка красиво смотрится на мне, — Саммирез попытался встать, но руки соулмейта останавливают его, кладут обратно. — Я не собираюсь лежать, когда меня здесь вспороть пытаются. — Тебя никто не собирается калечить, успокойся, — спокойно произносит Диппер, но не менее строго. – Это не то, чего стоит боятся. Если что, то я тоже почувствую и остановлю доктора Шелми. Процедура не длиться дольше пяти минут, но Биллу кажется, что это настоящий ад. Щёлканье ножниц, нить, которая всё тянулась и тянулась, а следом за ней кожа. Юноше казалось, что вот-вот, да и оторвётся кусок мяса, но сжимающая рука Пайнса его собственную немного успокаивала и не давала накручивать себя сильнее. Тошно. Ужасно. Страшно. Страшно до тошноты, на что жалуется Билл. Впервые он показывал себя перед другими таким слабым. Доктора Шелми он не стеснялся и не боялся перед ним быть не «напыщенным мальчуганом», ведь, как никак, с самого рождения мужчина его знает. А вот Мэйсон… Какая бы не была у них связь, пусть как бы Саммирез себя не ловил на том, что без мужчины с каждым днём было проблематично найти мотивацию даже подняться с кровати, но показывать себя со столь ранимой стороны — ещё хуже, чем можно себе представить. Стоит только доктору Шелми сказать, что всё, как Билл, совершенно не отдавая отчёт своим действиям, резко садиться и обнимает Пайнса. Защита. Это единственный, кто может дать защиту. Врач разрешает побыть в палате столько, сколько нужно, отлично зная про диагноз Саммиреза, отлично понимая взгляд С, который так и просит об этом. — У меня есть идея, — негромко говорит мужчина, поглаживая Билла по спине. — Сегодня четверг. Давай на три дня уедем с Гравити Фолз куда-то.? — И ты, такой правильный, прогуляешь школу ещё завтра.? — Не язви, — с нескрываемым смехом бросает мужчина.

***

И снова в Морноскор. И снова разрешение мамы, которая сначала возмущалась по тому поводу, что целых три дня её сын будет не дома, что он ещё ребёнок, но Диппер профессионально убеждает мать в том, что молодому человеку нужно выбираться куда-то из города и почаще, а не сидеть в четырёх стенах. Билл долго возмущался, что его даже не завезли домой, чтобы взять сменную одежду, что он чувствует себя, как какая-то содержанка, но, поняв, какое это бесполезное дело, просто заткнулся. Панической атаки, как таковой не было, но и это «недо-» вымотало молодой организм слишком сильно. От больницы они отъехали довольно поздно, ночь быстро нагнала машину. Саммирез не замечает, как, смотря на мелькающие тени за окном, засыпает, не замечает в последствии и того, что позади них остаётся не только родной Гравити Фолз, но и Морноскор. А на утро Билл не понимает того, что видит в лобовом стекле. — Это не Морноскор. — За географию готов поставить тебе пятёрку, — с едва заметной улыбкой произносит Пайнс, словно всю ночь спал, а не сидел за рулём. — Куда ты меня привёз.? — с недовольством спрашивает Билл. — Сейчас на завтрак. А потом погуляем по Портленду. — Портленд.? Ты прикалываешься, да.? — Я тебя когда-то выпорю за твои «прикалываешься». Портленд. В столице Билл за свои года бывал ровно ноль раз. Другие города – пожалуйста, но вот до Портленда родители его не довезли. Завтрак, первый завтрак после диеты просто небывало вкусный. Блинчики с вишнёвым джемом и горячее какао с зефирками. Слишком простой завтрак, в котором нет ничего особенного, мама готовила куда лучше, но сейчас Биллу казалось это самой лучшей пищей. Саммирез бросает недовольный взгляд на Пайнса, который с улыбкой смотрел за поспешным запихиванием блинчиков. — Диета была настолько плохой.? — мужчина подпирает голову рукой, не сводя заинтересованного взгляда с Саммиреза. — О-о, ты даже представить себе этого не можешь. — Во вторник я ужинал у тебя, Билл, и твоя мама готовит просто бесподобно. — Ну… я… — Привык к другой еде. Знаю. Диппер вытаскивает салфетку из подставки и тянется вперёд, чтобы стереть с уголка рта Билла остатки джема. Жест заботы, в который, наверно, мужчина не вкладывает ничего особенного, но в котором юноша хочет чувствовать больше. Может, намекнуть.? Но это… Билл чувствует, как его щёки начинают гореть от шпредательского румянца, и стыдливо отворачивает голову в сторону, чтобы уйти от прикосновения. Глупые мысли. Пусть он сам не блистал умом, но эти мысли глупые даже для него. Их прогулка по городу растягивается на целый день, именно прогулка. Автомобиль остаётся на парковке у отеля, чтобы «не потеряться и знать, где спать этой ночью». Парки, кинотеатр, пляж. Биллу даже становится жалко денег Диппера, поэтому он старается быть как можно более экономным. Пайнс замечает, что Билл старается сторониться его, следит за тем, чтобы к нему не дотрагивались, не прикасались, но не пытается этого изменить. Повод есть и узнать его можно просто словами, а не вынуждать делать что-то против воли. Пайнс радуется любой секунде рядом с юношей, пусть как бы он не переставал говорить всякие гадости, радуется так, словно никогда не было ненависти. Но он устал за сегодня. Устал ехать всю ночь, после работы, рядом под боком спал его мальчик… Пока об этом думать, наверно, рано. Устал настолько, что не замечает камушек под ногами. Диппер спотыкается, но Саммирез успевает подставить своё плечо. — Ты уже разваливаешься, старик. Идём в отель, завтра на боулинг нужны силы. Юный Саммирез не понимает, почему, подставив плечо и положив руку на бок Пайнса, он чувствует такое желание обнять мужчину снова. Как в больнице. Чтобы его закрыли от всего мира. Дурацкая мысль. Дурацкое желание. Дурацкая связь! Почему нельзя жить без потребности в соулмейте.? Почему их мир какой-то вывернутый наизнанку, а не нормальный? До отеля они доходят быстро и Билл действительно старается запоминать дорогу… пытается запоминать, чтобы отвлечься от мыслей. Может, когда вернуться в Гравити Фолз, нужно ограничить совместное времяпровождение, ведь, кажется, начинает сходить с ума. Так ведёт себя сейчас Пироника, смотря на Саймона влюблё… Нет! Нет и ещё раз нет. Билл не мог враз стать плаксивой девчонкой, тем более влюбиться в Диппера. В мужчину! И что, что родственная душа, это же не значит, что нужно сразу же прыгать в кровать. Впервые Билл чувствовал так много… всего и не знал, как описать это даже для самого себя. Тяжело для него, для его понимания. Диппер снимает номер в отеле, два номера, наверно, юноша не слушает, не вникает в эту суть, а просто стоит в стороне, не замечая, какой обеспокоенный взгляд бросает администратор на него, но почти сразу же успокаивается, когда ей что-то говорят. Билл осматривает холл отеля, останавливая взгляд на фонтанчике у окна. Дорогой, конечно же дорогой, и ему опять из-за этого неудобно перед Дипером. Тёмные тона не дают ощущения подземелья, какого-то ужастика, они передают уют, пусть и своеобразный, который граничит с домашним. Билл отмечает переход тёмно-бордового на коричнево-красный, отмечает лёгкое золотое напыление на рамах картин. Слишком дорого выглядит. Его зовут, чтобы отдать ключи и сказать, на какой этаж нужно идти. Саммирез удивляется тому, что Диппер не поднимается следом за ним, а остаётся в холле. Укол ревности не нравится Биллу, но успешно игнорируется. С трудом юноша отыскивает нужный номер, с трудом понимает, как нужно засунуть карту, чтобы открыть дверь, с трудом находит силы, чтобы закрыть рот. Размеры спальни поражали тем, что в ней поместились бы его и Пироники комнаты. Панорамное окно открывает вид на другие дома, на суетящийся город, который ему нравится больше, чем Гравити Фолз. Да всё нравится больше, чем Гравити Фолз. В ванной Саммирез сидит долгие полчаса. Впервые такое, что горячая вода привлекает его больше, чем на десять минут. Или вся обстановка… Билл впервые видел ванную не белого цвета и столько зеркал, отчего даже становится не по себе. Юноша никогда не считал себя бодибилдером, никогда не считал и жирным. Да, занимался, да, не запускал себя (семнадцать лет, есть же мозги), но всё равно был каким-то нескладным, худым и не особо сильно любил своё тело. Поэтому такое обилие зеркал стало для него не особо приятным дополнением. Халат не белый, как принято в отелях, а приятного древесного цвета, на ощупь такой же приятно-мягкий… только вот размер больше, чем нужно. Билл буквально тонет в халате, но не закатывает рукава, наоборот, поднимает руки, чтобы ткнуться лицом в мягкое облако. Если бы мог дотронуться до облаков, то они бы были именно такими, как эта ткань. Билл стоял у окна, смотря с седьмого этажа на прохожих, которые после работы спешили по своим делам. Нравится, спокойно… остался бы здесь навсегда. Дверь в его номер негромко закрывается, едва слышимый хлопок и не более. Билл не оборачивается, он слышит тихие шаги, которые останавливаются за его спиной. Только один мог прийти, ничего не сказав. — Я хотел с тобой поговорить, — негромко говорит Пайнс, чтобы не нарушить странную уютную атмосферу. — Так уж и быть, говори, — со смешком произносит юноша. — Уже почти шесть месяцев, как мы узнали правду друг о друге. И, кажется, мы даже неплохо нашли общий язык друг с другом. — Серьёзно? Я не заметил. Позади него фыркают — первый признак того, что Диппер начинает раздражаться. Неужели хотел сказать что-то серьёзное, а он, как обычно, со своим ехидством влез.?.. Мысли разлетаются в стороны моментально, стоит только рукам обвиться под грудью и притянуть к чужому телу. Билл так и не догнал Диппера по росту, всего лишь несчастных пять сантиметров не хватило, но и этого много. Новая вспышка смущения, неловкости, паники и томного желания, чтобы к нему прикоснулись не через одежду. Пайнс опускает голову и зарывается носом в волосы пшеничного цвета. Мягкие. Ещё влажные и пахнут шампунем. Билл каменеет в его руках, как будто попал в какую-то смертельную ловушку. Но ни единого слова не сказано против, не сказано ничего, чтобы оттолкнуть. Саммирез смотрелся в большом халате нелепо, по-детски мило и так, что хотелось поскорее избавить его от этой ненужной ткани. Мужчина находит конец махрового пояса и тянет его в сторону, неспешно, медленно, чтобы не испугать. Билл хоть и был смельчаком, хоть и доверял ему, но Пайнс был уверен, что сейчас его мальчик боится. Пояс халата больше не связывает края халата большим бантом, а просто висит по краям. Рука ложится на грудь, всё ещё по-детски безволосую и гладкую, смещается немного в сторону, ближе к соску, и замирает, чтобы почувствовать ускоренное сердцебиение. Словно маленькая птичка, которая впервые попала в неволю и бьётся своими крыльями об костяные прутья своей клетки. Диппер отнимает руку от груди, чтобы коснуться пальцами к губам Билла, надавить – требования открыть рот. Секундное замешательство, потому что Саммирез не знает, стоит ли вообще это делать. Не знает, правильно ли. Знает, что нужно оттолкнуть, но губы под напором открываются и два пальца спокойно дотрагиваются до языка. Непривычно, сразу появляется желание укусить, но интерес пересиливает боязнь.