Проводи меня до рая

Итак, попав в Собор Парижской Богоматери,  я получила неприкосновенность от палачей. Я оказалась как бы под незримым покровительством Мадонны, истинной Хозяйки этого святого места, и покушающиеся на мою жизнь были бессильны. Любой смертник (будь то  самый отъявленный бандит), оказавшийся в церкви, становился священным. Но стоило ему покинуть стены храма - он сразу попадал в руки палачей, так что осужденный рисковал просидеть в своём убежище до самой старости. Похоже, эта же доля ждала и меня, но  в те минуты я, естественно,  об этом не думала, и была счастлива своему нежданному спасению. Когда всклокоченный и задыхающийся Квазимодо опустил меня в одной из келий, то первым делом начал развязывать веревку, до боли натершую мне руки, я ощутила прилив бесконечной благодарности. — Спасибо тебе! - улыбнулась я, нежно взглянув на юношу и с наслаждением потирая освобожденные от верёвки руки. - Погоди! Это ещё не все! - торжественно произнес он и быстро удалился. Я была удивлена. Через несколько минут Квазимодо вернулся и опустил к моим ногам узел. Это была одежда, видимо, положенная для меня на паперть добрыми женщинами. Только тут я вспомнила про свою неприличную рубаху и покраснела до корней волос. Сообразительный юноша без слов угадал мои чувства. Он закрыл глаза рукою и опять вышел, медленными шагами. Я поторопилась одеться. В узле оказались белое платье и белое покрывало — одежда послушницы. Едва я оделась, как вернулся мой спаситель. Он нес корзину и тюфяк. В корзине был хлеб, бутылка вина и еще кое-какая провизия. Он поставил корзину и сказал: — Это твой обед. — Затем, постлав на пол тюфяк, прибавил: — А это - постель. Я догадалась,  что этот добрый звонарь принес мне собственный обед и собственную постель. Я подняла глаза, чтобы поблагодарить его, но глубокое чувство признательности сковало мои уста, и я не могла выговорить ни слова. К несчастью,  Квазимодо истолковал это по-своему и горесно проговорил: — Я  тебя пугаю. Я безобразен, не правда ли? Не смотри на меня. Слушай меня только. Днем ты будешь оставаться тут; ночью  можешь гулять по всей церкви. Но из церкви не выходи ни днем, ни ночью. А то погибнешь. Тебя убьют. А я умру. Тронутая до слез, я подняла голову, чтобы ответить и возразить на замечание о его уродстве, но юноша уже исчез. "Неужели он так любит меня?" - с горечью подумала я. Оставшись одна, я осмотрела свою келью. Это была комната примерно в 6 квадратных футов, с маленьким окном и с дверью, выходившею на слегка покатую крышу из плоских кирпичей. Несколько водосточных труб с изображениями животных точно заглядывали в мое окошечко. Под крышей виднелись верхушки тысяч труб, несших в мою сторону дым чуть ли не всех печей Парижа. Грустный вид для бедной безродной цыганки, приговоренной к смерти, для одинокого создания без родины, без семьи, без очага! В ту минуту, когда я особенно сильно почувствовала свое одиночество, чья-то мохнатая бородатая голова скользнула по моим рукам и коленям. Я вздрогнула: все пугало меня теперь. Но это была моя бедная козочка, моя Джали, которая последовала за мною и теперь  нежно терлась у моих ног, щедро расточая  свои ласки. Я  покрыла ее поцелуями. — О, Джали! Сестричка моя!— говорила я. — Я забыла о тебе! Но ты все время помнила обо мне! О, какая же я свинья! И я заплакала, как будто невидимая рука сняла тяжесть, так долго угнетавшую мое сердце. Вместе с этими слезами растворялось все самое жгучее, все самое горькое, что было в моей душе. "Но как же она осталась жива? - с удивлением подумала я. - Неужели это снова Квазимодо?" Я хотела увидеть благородного юношу, но, к сожалению,  его не было. Я очень ждала, что он вернётся,  но, увы, этого не случилось. "Ну ничего,  - решила я. - Завтра я скажу ему, что его внешность меня совершенно не беспокоит". Тут моя мысль вернулась к любимому. "Где же он? - с тревогой подумала я. - Нужно сообщить ему,  что я осталась в живых! Но как это сделать? Ведь мне нельзя покидать свою комнату". Наконец, я решилась проигнорировать запрет Квазимодо и пойти к вечерне, где надеялась встретить архидьякона там. Но, придя на службу с молящимися, я с изумлением отметила, что Клод отсутствует. Вот уж это на него  совсем не похоже! И беспокойство придало мне решимости. - Простите, монсеньор,  - взволнованно спросила я,  обращаясь к какому-то пономарю. - Будьте так добры, скажите мне, где отец-настоятель? - Я не знаю, мадемуазель.  Он исчез около полудня. Верно, он был чем-то потрясен и огорчен. Он вошел в ризницу, сорвал с себя облачение, сбросил его мне на руки и выбежал боковою дверью из монастыря. Я был  очень удивлён, так как раньше за ним такого не замечалось. - Благодарю Вас! - живо отозвалась я и поспешно отошла. Все ясно! Клод сбежал от моей казни и, очевидно,  до сих пор считает меня убитой! Какой кошмар! Вернувшись к себе в комнату и поразмыслив, я приняла решение выйти и подождать его в церковных коридорах. Шанс,  конечно,  ничтожный,  но все же... Когда наступила ночь, она показалась мне  такой прекрасной, луна — такой нежной, что я обошла всю верхнюю галерею церкви. Земля показалась мне с этой высоты такой мирной, что я почувствовала облегчение. Мне было очень любопытно оглядеть свой новый приют, и Джали всецело разделяла со мной это чувство.  Наконец мы пошли в ту башню,  где была колокольня. Часы били полночь. Вдруг я увидела его, моего Клода.  Он был на расстоянии нескольких шагов от меня, но меня словно бы не узнавал. Его состояние было поистине ужасным, несчастный буквально окаменел. Когда я делала шаг ему навстречу, он в страхе делал шаг назад. Позвать? Окликнуть по имени? Подбежать? Тут я сообразила, что он, вероятно, принимает меня за призрака. Погасшая от ветра лампада, полумрак, густой лунный свет и моё дурацкое белое платье с покрывалом как нельзя лучше потворствовали этому эффекту. Клод пошёл на лестницу, я хотела последовать за ним, но испугалась, что, если я сделаю это, у бедняжки разорвется сердце... Так что я решила сделать вид, что просто не заметила его. Поговорю с ним позднее, когда он будет в лучшем состоянии, решила было я. Поговорю? Что за нелепость? Какие подберу слова? Нас страшно тянет друг к другу, нам невозможно видеться, чтобы не сжечь друг другу души. Нам жарко и тесно в этом мире, словно в аду... Вернувшись к себе, я испытала смятение, но, помолившись Мадонне, постепенно успокоилась и заснула.