Проводи меня до рая

Нарыдавшись до потери голоса, я ненадолго забылась сном, чему, по правде говоря,  и сама удивилась. После пробуждения первая мысль была такая: "Меня сегодня убьют!" - и невыносимый страх  сковал все моё существо.  По телу побежала такая дрожь, что застучали зубы, и я сжалась на убогой постели. Оказывается,  я боюсь! Да ещё как! Мне сделают больно.  Я буду задыхаться! В петле! Господи,  помоги мне! Бог оказался той спасительной силой, за которую ухватилось моё истерзанное сознание.  Я отчаянно молилась Ему, жаловалась; просила, чтобы мне не было очень больно; чтобы Он принял меня на Небеса, хоть я в Него раньше и не верила, а к вере относилась плохо... "Господи,  Ты добрый, Ты знаешь,  я была очень глупая, Тебя не знала. А теперь я Тебя знаю и сегодня  к Тебе иду. Прими меня на Небеса! И Джали тоже, ведь я ее очень люблю,  и мы друг без друга будем сильно скучать. Прими нас обеих, неужели в Твоем огромном Царстве не найдётся места для маленькой козочки?! Может быть, Ты даже позволишь мне увидеть сегодня матушку Гитану... она была такая добрая и так любила меня... А я никогда не отниму у  Тебя Клода, хоть и очень его люблю... Ты Сам знаешь,  как! А Ты береги его на земле,  пока мы снова не встретимся в новой жизни!" Такая наивная молитва лилась из моих уст обильным потоком. Я говорила Ему это - и много чего ещё, чувствуя,  как мало-помалу успокаиваюсь. Вдруг засов загремел,  и я инстинктивно вдавилась в постель и закрыла глаза от ужаса, но... Кто-то осторожно дотронулся до моего плеча... Я вздрогнула. - Не бойся,  дитя моё, - проговорил чей-то ласковый голос. - Я пришёл принять твою последнюю исповедь. Решившись открыть глаза,  я увидела перед собой незнакомого священника с добрым лицом,  довольно пожилого и благообразного. (По всей видимости,  это был один из служителей Собора Богоматери и, следовательно,  один из подчиненных Клода). Я упала перед ним на колени и горько разрыдалась от ужаса и боли... Я каялась в грехах, пустяковых,  конечно, говорила про обиды,  ссоры и все такое... Про Клода,  конечно же,  я сказать не могла.  Расставаясь с ним навечно, я очень боялась бросить на него хотя бы слабую тень. Святой отец был очень добр, он говорил,  чтобы я не боялась, что Бог примет меня в рай, только я должна идти к Нему с чистой душой и всех простить, даже врагов. В свою очередь,  я клятвенно, на Библии, заявила, что ни в коей мере не повинна в грехе чародейства, и более того, во младенчестве была крещена в святой католической вере.  Хотя я не знаю,  как меня звали прежде, но ведь я раба Христова,  чье имя Ему известно! Поэтому я робко попросила разрешение на причастие. К счастью,  священник позволил, дав мне съесть облатку, символизирующую Тело Христово. После принятия Таинств мне стало легче, и страх немного прошёл. Я не дрогнула даже, когда пришёл палач, чтобы надеть мне на шею веревку. Он также спросил у меня о последнем желании, и я робко попросила,  чтобы мой амулет оставили мне (ведь, как известно,  украшения смертников должны переходить палачу, тем более ладанка у меня очень красивая). Мой палач ответил согласием, и я очень обрадовалась. Потому   что, хотя мне так и не удалось найти свою маму, я буду всегда "носить её на груди". Даже после смерти... В довершение всех бед меня переодели в отвратительно короткую рубаху с открытыми плечами. Это был важный  элемент глумления над молодыми и симпатичными смертницами,  чьи тела, прежде,  чем повиснуть в петле,  должны были ещё послужить мужланам в толпе, доставив тем волну такого извращенного удовольствия, что даже думать стыдно... *** ...Меня вывели из темницы, связали руки и усадили в телегу. Свет дня стал так непривычен моим  глазам, что я едва не ослепла. Рядом со мной сел тот добрый священник,  а к моим ногам положена связанная Джали,  которой была уготована моя же участь. Но это был еще не финал. Вначале меня повезли к Собору - каяться. Повозка была запряжена породистой  лошадью и окружена всадниками в красивых лиловых мундирах с белыми крестами. Приставы расчищали дорогу ударами булавы. Около повозки ехали члены суда, которых можно было узнать по черному одеянию и по неловкой посадке на лошадях. Во главе их ехал мой заклятый враг -   Жак Шармолю. Впрочем,  я должна сегодня простить всех- и его, и Феба, и Фалурдель,  и тех злобных девчонок из богатого дома, и даже вредную затворницу Гудулу из Крысиной норы... Должно быть, она будет рада моей смерти. Чтобы не думать об этих людях, я переключила мысли на тех, кто мне дорог и кого люблю: милого Клода, Пьера, дядю Анхеля, Клопена... и даже некрасивого, но такого доброго Квазимодо,  которого я видела лишь дважды и который заплатил мне слезой за глоток воды. Такое не забывают... Я сердечно  молила Бога, чтобы у них все было хорошо,  когда меня не станет. И, конечно же,  отдельная молитва была посвящена моей маме, которую я так и не узнала, но уже полюбила. Может, и хорошо, что мы не встретились? Ей не придётся из-за меня страдать... Телега везла меня к месту покаяния, уже собралась огромная толпа зевак, желающих посмотреть,  как будут вешать колдунью. Люди стояли у окон и  даже на крышах домов. Я поймала себя на мысли, что им  видны мои голые ноги,  и я стыдливо старалась спрятать их.  Позорная рубашка предательски  сползала с плеч, и я вынуждена была поддерживать ее зубами.  Даже в такой момент я  страдала от мысли, что чужие мужики видят меня полунагой. Впрочем, в тот момент все,  кроме стыдливости, притупилось во мне под гнетом  вновь пришедшего отчаяния. Тело мое поддавалось толчкам тележки, как мертвое. Взгляд застыл, а на ресницах повисла слеза, казавшаяся замерзшей. Толпа казалась мне грязной и серой.  Отвратительный шум стоял над этим сборищем желтых платков и растрепанных волос. Смеха больше было, чем разговоров; женщин больше, чем мужчин. Повозка въехала на площадку перед Собором и перед средними вратами она остановилась. Сопровождавшие ее выстроились в 2 ряда по бокам. Толпа смолкла. Среди этого торжественного молчания врата отворились как бы сами собой и петли их заскрипели. Тогда открылась мрачная внутренность храма, обтянутая черным, освещенная несколькими свечами на алтаре, открылась, как мрачная пещера, среди блеска освещенной дневным светом площади. В самой глубине виднелся громадный серебряный крест на черной ниспадающей завесе. Церковь была пуста. Кое-где только виднелись головы священников на хорах, и в то время, как двери открылись, из церкви донеслось громкое, мрачное, однообразное пение  псалмов, которые я не понимала, потому что читались они на латыни.  Понимала лишь одно: это панихида по мне... Моя мысль и взгляд  устремились в мрачную внутренность храма... Что или кого я там хотела увидеть? Я точно знала, кого... И мои губы трепетно произнесли его имя... Бесценное имя, принадлежащее тому, за кого я умирала, и кого больше никогда не увижу... Мне развязали руки, сняли с тележки и заставили пройти босиком по мостовой до ступеней паперти. Веревка, надетая на мою   шею, ползла за мной, точно змея. Пение в церкви умолкло. Большой крест и ряд свечей зашевелились в тени. Послышались удары алебард о землю, и длинная процессия священников и дьяконов в ризах с пением псалмов двинулась ко мне. Тут мой взгляд остановился на том, кто шел первым после несшего крест и... Я громко и радостно вскрикнула. Потому что там, среди почтенных служителей Бога,   я увидела его, своего друга, своего господина, свое второе "я", своего Клода! — О, Господи! Как Ты милостив ко мне! - прошептала я в  неизреченном восторге. Это был, действительно, мой возлюбленный. Прекрасный и величественный, словно Ангел, сошедший с неба,  он выразительно читал какой-то псалом, и, не понимая ни слова, я заслушивалась его голосом. В ту минуту, выйдя на свет под стрельчатый портал, в серебряной ризе с черным крестом, Клод был так бледен, что его можно было принять за одного из мраморных епископов, сошедшего с могильного памятника, чтобы встретить у порога смерти меня, которая шла умирать, чтобы он мог жить... Увидев любимого,  я перестала что-либо замечать. Я не заметила, как мне сунули в руку зажженную свечу из желтого воска. Я не слышала прочтенного секретарем суда обвинительного акта. Когда мне велели сказать "аминь", я послушалась. Но я встрепенулась, когда Клод отделился от своих спутников и подошел ко мне один. Тогда кровь бросилась мне в голову, и в застывшей душе проснулась стихия любви. Возлюбленный медленно приблизился ко мне. А я поймала себя на мысли,  что готова провалиться сквозь землю, стоя перед ним в таком непотребном  виде. Это вогнало меня в краску. Он сказал громко: — Девушка, просила ли ты прощения у Бога за свои грехи? - Да, святой отец! - не менее громко ответила я специально для толпы. Даже в такой момент мы играли свои роли... Он наклонился к моему уху и прошептал  с мольбой в голосе (а зрители думали, что он выслушивает мою исповедь): — Милая, пожалуйста...уйдём  отсюда! Я еще могу спасти тебя! Я отрицательно покачала головой: — Мы обязательно будем вместе,  любовь моя, но только не в этой жизни.  Не удерживай меня и не горюй обо мне. — О, ты неумолима! - Не лишай меня последней твёрдости, не смущай мои чувства,  - улыбнулась я горькой улыбкой.  - Лучше подкрепи  меня молитвой, проводи меня до рая и не забудь сделать то, что я велела... Обещаешь? Тяжело вздохнув, Клод промолвил: - Ты безжалостна не только к себе,  но и ко мне. - Ты принадлежишь не мне, а Богу, к Которому я сейчас иду. Это наша судьба. Будь сильным, прошу тебя. Ради всех святых! Как видно,  исчерпав силу убеждения и не найдя, что ответить,  мой бедный возлюбленный промолчал, машинально поднял голову, и тут на его лице отразился неописуемый ужас, как будто он увидел призрака или самого дьявола. Клод пошатнулся, провел по глазам рукой и сказал чуть слышно: - Нет... Не может быть... Я с изумлением и страхом смотрела на него, думая, не сошёл ли он с ума. Но тут Клод заставил себя прочитать надо мной какую-то непонятную молитву, после которой что-то запели священники,  а толпа опустилась на колени. Я ничего не понимала, вся служба шла на латыни и, видимо, отчасти на греческом, а я, к сожалению,  знала только французский,  цыганский,  и немного испанский. Да и знать о данном богослужении я вряд ли что-то могла - ведь не каждый день по тебе справляют панихиды. Толпа подхватила молитвенное пение. — Аминь, — торжественно произнес мой возлюбленный,  и я поняла, что это последнее слово... Усилием воли он отвернулся от меня, голова его склонилась на грудь, руки скрестились, и он присоединился к процессии. Священники, крест и свечи — все исчезло в темных воротах церкви. Провожая его взглядом,  я поняла, что потеряла его навсегда.  Это был мой выбор... Верный ли? Я, думаю, да... Прощай, Клод... Церковный хор завершал молитвы, а удаляющиеся удары алебард стражников, медленно замиравшие среди колонн на хорах, звучали как удары часов, отбивающих мой последний час. Двери Собора остались открытыми, и была видна внутренность храма, пустая, мрачная, траурная, безмолвная, которая поглотила того, кто был для меня счастьем и светом. Я окаменела и не трогалась с места. Все молитвы  вылетели из головы, а душу заполнила чёрная боль утраты... Жизни и Клода.  Впрочем,  не одно ли это и тоже? Ведь он сам был моей жизнью... Только что я лишилась его, а через какую-то четверть часа лишусь и жизни... Сейчас меня посадят в телегу,  повезут на Гревскую площадь,  чтобы удавить веревкой. Наверное, будет очень больно; наверное, я буду долго задыхаться прежде, чем мое сердце остановится... А моя душа устремится в неведомый мир... Какой я стану после смерти? Той же или совершенно другой? И не разучусь ли я любить Клода? А, может,  забуду его... или... исчезну совсем? Мне стало невыразимо жутко,  хотелось кричать, но крик не вырывался,  а застрял где-то в груди... Господи,  зачем Ты меня оставил?! И вот настала пора снова забираться в телегу и ехать к виселице, в последний путь, но  пока мне вновь связывали руки, я  подняла голову,  чтобы посмотреть на дома и сообразила, что прямо передо мной дом Флёр-де-Лис, где меня когда-то так жестоко оскорбили... А на балконе... Я невольно испустила истошный крик ужаса! На балконе стоял Феб,  живой и здоровый! Я думала, почудилось, закрыла глаза,  снова открыла их, но призрак не исчезал... Потому что это был вовсе не призрак! Это был Феб, такой красивый, живой, весь из себя, с пером на шляпе, шпагой на бедре! Да ещё и с невестой под боком, которую он, не стыдясь, лапал чуть ниже талии, а она крепко прижималась к нему! Это было уже слишком,  и я потеряла самообладание! — Феб!!! — закричала я в исступлении. - Это ты надел петлю на мою шею!!! Тут "воскресший" скривил такую рожу, что невозможно передать словами,  а очаровательная Флер испепелила его голубоглазым взором. Это была немая сцена, и я дико расхохоталась: —Иди сюда, демон, я обличу тебя перед всеми!!! Но голубки в страхе упорхнули с балкона в свою комнату. Страшно подумать,  какую головомойку бог солнца получил там от своей белой лилии. Наверное,  сам уже был не рад, что воскрес! Только тут я поняла, что именно так испугало моего любимого! Он увидел на балконе мерзавца Феба,  которого столько времени считал своей жертвой, и подумал,  что сходит с ума! А я! Я пошла на казнь вместо Клода,  чтобы спасти его от виселицы,  наплела на себя невесть чего, подставила себя, да ещё и Джали, бедненькую! А теперь оказывается,  мы с ним оба ни в чем не виноваты, и нам всё врали! Что вполне естественно,  умирать мне резко расхотелось,  и я решила бороться за себя во что бы то ни стало! - Видите?! - закричала я, обращаясь к людям. - Я не убивала его!!! Я ничего не делала! Он живой!!! Я ни в чем не виновата!!! Толпа недоуменно загудела. Не помня себя от ярости, я крикнула прокурору: - Шармолю,  сукин сын! Зачем ты мне врал?! Шатопер живой! Я не буду умирать! Но и он просто так не сдавался. — Снесите ее в телегу, — холодно распорядился  Шармолю. — Пора кончать! Кажется, спасения нет!.. И почему я только что не пошла с Клодом, когда он звал? Но сейчас все слишком поздно. Его нет... Вдруг, когда помощники палача собирались исполнить приказание Шармолю, откуда ни возьмись, появился Квазимодо, и, обхватив веревку руками и ногами, скользнул по ней, как дождевая капля скользит по стеклу, с проворством кошки подбежал к двум палачам, ударил каждого из них кулаком, схватил одной рукой меня, как ребенок хватает куклу, и бросился в храм, восклицая громким голосом: — Убежище! Все это произошло с быстротой молнии. — Убежище! Убежище! — заревела толпа, и рукоплескания десяти тысяч рук заставили заблистать радостью и гордостью зелёные глаза Квазимодо. Я счастливо улыбнулась этому храброму юноше, забыв о его уродстве. Шармолю распахнул рот от изумления, так же как и палачи, и стража. Действительно, в стенах Собора я была неприкосновенна. Собор пользовался правом убежища. Закон человеческий терял всякую силу за порогом церковных дверей. Квазимодо остановился в дверях. Его большие ноги, казалось, вросли в пол, как тяжелые римские колонны. Его мохнатая голова уходила в плечи, как голова льва. Он держал меня, словно кусок белой ткани, но его грубые руки прикасались ко мне нежно, как к цветку, который он боялся смять.  Временами мой герой боялся дохнуть на меня, а потом прижимал к своей груди, как сокровище, как мать - ребенка. Его взор опускался на меня с выражением нежности, горя и жалости и подымался, метая молнии. Женщины смеялись и плакали, толпа дрожала от энтузиазма, потому что в эту минуту Квазимодо сиял своеобразной красотой. Он, этот сирота-найденыш, этот отверженец, чувствовал себя мощным и сильным. Он гордо смотрел на это изгнавшее его общество, над которым он теперь властвовал, на правосудие,  правосудие людское, у которого он вырвал жертву, на всех этих зверей, оставшихся ни с чем, на приставов, судей, палачей, на всю эту вражескую силу, которую он, ничтожный, сломил с помощью Божьей! Трогательно было это покровительство калеки мне, несчастной смертнице! Этот момент тронул всех. Отважный юноша ушёл со мной в храм и, поднявшись по галерее французских королей,  держал меня на руках и кричал: "Убежище!" Снова раздались рукоплескания толпы. Пробежав галерею, он вновь пропал и снова показался на более высокой галерее и снова кричал, приветствуемый рукоплесканиями: "Убежище!" Наконец он показался в третий раз на колокольне, с торжеством показал толпе меня спасенную и громовым голосом, — голосом, который так редко слышали другие и которого сам он, наверное, ещё никогда не слыхал, трижды прокричал исступленно: — Убежище! Убежище! Убежище! — Убежище! Убежище!— кричал, с своей стороны, народ,  эти громкие возгласы сотрясали площадь, и все были счастливы,  как в Пасху. В какой-то мере,  так оно и было. У меня совершилась моя личная Пасха! В шаге от смерти!..