Проводи меня до рая

Я бросилась в прихожую,  чтобы встретить любимого,  но тот даже не посмотрел на меня. На нем, что называется,  не было лица, и он, казалось,  потерял дар речи. Я не могла понять, - сердится, что ли? - но за что? Он ведь сам привёл меня сюда... Я терялась в догадках, но не смела издать ни звука... Клод молча прошёл в одну из комнат и остановился у окна,  а я встала у порога. - Жан погиб, - произнес, наконец,  он, с трудом выговорив эти слова. - Какой кошмар! - ужаснулась я. - Как это случилось? - Жан попытался проникнуть в Собор,  чтобы ограбить его. Когда он забирался по лестнице, чтобы залезть в окно, его застрелил один из королевских стрелков,  вставших на защиту храма. По-видимому,  это случилось,  когда мы с тобой и Пьером плыли по реке... По правде говоря,  зная Жана, главным образом,  с чужих слов, я никогда не была от него в восторге,  считая его избалованным и инфантильным лоботрясом,  которому уже давно пора повзрослеть и остепениться.  Но в тот момент мне стало бесконечно жаль этого  несчастного парня, погибшего, как и дядя Анхель,  по моей вине... Я вспомнила Жана весёлым и беззаботным, каким видела его в тот день, когда мучили Квазимодо. - Это я виновата! Если бы не этот штурм... - Нет, это моя вина, - запротестовал Клод. - Пьер был прав. История Каина и Авеля вечна.  Только Каин здесь я. И это меня спросит Господь: "Каин, что сделал ты со своим братом?" Что я смогу ответить? "Что я с ним сделал, Господи? Я призрел его, я его вырастил, вскормил, я его любил, боготворил, и я его убил. Да, Господи, его убили на пороге Твоего храма, и это по моей вине... по моей вине..." Невозможно описать отчаяние Клода,  когда он произносил эти слова.  У меня разрывалось сердце, глядя на его страдания.  Я удивлялась, как непутевый брат-предатель может вызывать такую любовь,  и едва удержалась, чтобы не сказать это вслух... - Какой же ты Каин,  любовь моя? Ты был для него Ангелом-Хранителем! У тебя такое удивительное сердце! - Нет, ты не все знаешь. Осталось самое ужасное, да, самое ужасное! Клод ненадолго прервался, задыхаясь от горя, а потом возобновил свой рассказ: - За день до этого мы очень сильно поссорились.  В то утро Жан поджидал меня у храма и рисовал на стене карикатуру на меня с огромным носом. Часто он умел развеселить меня, но не в этот раз. Я был не в духе.  А Жан завёл свою вечную песню: "Дай денег!" И я вышел из себя... Видишь ли, он давно уже нигде не учился (потому что был отчислен из университета). Разумеется, я пытался помочь ему с работой, но работать мой брат тоже не хотел. А за день до гибели он пришел ко мне  и сказал, что залез в ужасные долги... Мне это надоело! Я сказал Жану, что денег у меня нет,  что я коплю их на выкуп нашего поместья, которое ему же и достанется,  только если он возьмётся за ум. Жан сказал: "Если ты не будешь  мне больше помогать,  я сегодня же стану бродягой!" "Ну и становись!" - ответил я и ушёл к себе в келью. Тут я испугался, что брат говорит всерьёз и кинул ему кошелёк из окна со словами: "Убирайся! Вот тебе последние деньги, которые ты получаешь от меня." К сожалению,  так и случилось... Я видел его в последний раз... И не успел попросить у него прощения... - Но ведь Жан всегда знал, как ты любил его... - Да... Я его любил! - поддержал Клод.  - Более того, он был смыслом моей жизни... - Можешь мне рассказать,  - робко предложила я,  чувствуя,  что он хочет выговориться. И Клод погрузился в долгие воспоминания: - С детства я питал необыкновенную страсть к знаниям и учению. Когда мои институтские товарищи предавались обычным юношеским забавам, хотя и не всегда невинным, я все время проводил с книгами. Единственной целью своей жизни я видел науку... Но когда мне исполнилось 20, все внезапно изменилось... Клод снова прервался и, чуть помолчав, продолжил свой рассказ: - Как раз в это время разразилась та страшная чума, которая в одном парижском округе унесла около 40000 человек... Вдруг в нашем университете распространился слух, что эпидемия особенно свирепствует на улице Тиршап, где проживали мои родители. В страшном испуге я бросился туда и застал отца и мать уже мертвыми. В одной комнате с едва остывшими телами родителей лежал и плакал в колыбели покинутый разбежавшимися слугами грудной младенец, мой брат. Это было все, что осталось от семьи. Я взял ребенка на руки и вышел. До этой страшной минуты я жил только в мире науки, а теперь внезапно оказался брошенным в водоворот настоящей, "живой" жизни. Эта катастрофа перевернула всю мою жизнь. Внезапно осиротев и сделавшись в 20 лет главой семейства, я вдруг был низведен из мира школьных мечтаний в мир грубой действительности. И, охваченный жалостью к своему маленькому беспомощному брату, я с жаром отдался заботам о нем и страстно к нему привязался. Любовь к малышу развивалась во мне с изумительной быстротой и силой, всецело охватывая мою душу. Это было похоже на первую любовь. С головой зарывшись в свои книги, я до сих пор не имел времени почувствовать, что у меня бьется сердце. Маленький осиротевший братик, свалившийся ко мне, точно с неба, преобразил меня и сделал другим человеком. Я понял, что наряду с умозрениями Сорбонны и стихами Гомера в мире есть еще кое-что, что человеку свойственны и живые привязанности, что без любви и нежности жизнь - не что иное, как мертвый, ржавый, скрипучий и безобразный механизм. Таким образом, я весь отдался любви к Жану. Это крошечное, хрупкое создание с розовыми щечками и светлыми кудрявыми волосиками, этот сиротка, не имевший другой опоры, кроме меня, такого же сироты, трогал до глубины души. Я был для Жана больше чем братом, — я сделался его второй матерью. Жан потерял маму в то время, когда еще был грудным ребенком, поэтому я был вынужден приискать ему кормилицу, и жена мельника вскормила его. Так у Жана появилось прозвище "Мельник", оставшееся с ним на всю жизнь... С того времени, чувствуя, что на меня возложено бремя, я стал относиться к жизни с серьезностью человека зрелых лет. Я решил всецело посвятить себя любимому брату, за будущность которого обязан был отвечать перед Богом, и дал обет, что никогда не женюсь - и все свои радости, все свое счастье буду искать только в нем. Это еще более побудило меня избрать духовное поприще, к которому я чувствовал  склонность с детства. И в 20 лет от роду с особого разрешения Папы меня назначили священником в Собор Парижский Богоматери... Клод снова ненадолго прервался... - Ты ради него собой пожертвовал?! - изумилась я, пораженная этой историей до глубины души. - Ну, эта жертва казалась мне лёгкой. Путь священника был моим призванием. В девушек я никогда не влюблялся, никакого стремления к семейной жизни не испытывал... У меня был Бог. И Жан. Ещё, конечно же,  наука. А что ещё нужно для счастья? Я не знал. И искренне считал себя самым счастливым. Мне так нравилось проводить с ним время, когда он был ещё маленьким! Я играл с ним, водил на прогулки, катал его на плечах, рассказывал ему разные истории перед сном... Но было горько, когда он спрашивал, где наши родители, и я отвечал, что Бог забрал их на небо. Я хотел, чтобы мой брат не чувствовал так остро свое сиротство... Шли годы, Жанно подрастал, став прелестным мальчиком с ангельской внешностью; он был очень умный, но ужасно ленивый и шаловливый. С ним было непросто, но я по-прежнему очень любил его, и мне кроме него никто не был нужен. Но Бог решил иначе. В то памятное Фомино воскресенье я шел к себе домой после того, как отслужил позднюю обедню, и вдруг мое внимание привлекла группа женщин, так возбужденно работавших языками вокруг яслей для подкидышей. Эти взрослые женщины, многие из которых, если не все, сами были матерями, осыпали бранью и проклятьями несчастного младенца, надрывавшегося от плача. Более того, они намеревались немедленно сжечь его на костре, как исчадие ада. - Дикие! - вырвалось у меня. Клод продолжал: -  Несколько минут я их слушал,  потом молча отстранил толпу, посмотрел на "маленького колдуна" и взял его на руки. Да и пора было, потому что все эти злобные ханжи уже начали предвкушать наслаждение при мысли о "хорошеньком пылающем костре". "Я беру этого ребенка к себе", — произнес я и, завернув подкидыша в свою сутану,  быстро пошел с ним в Собор, а все присутвующие смотрели на меня с ужасом. И тут я услышал,  как одна женщина сказала другой: "Разве я не говорила тебе, что этот молодой клирик, Клод Фролло, колдун?" Младенец оказался на редкость уродливым, но это лишь усилило мое сострадание к нему. Вид этого брошенного, беспомощного, обиженного природой и людьми мальчика  заставил меня задуматься о том, что если вдруг я внезапно умру,  то и мой маленький Жанно будет так же безжалостно выброшен в дом для сирот. Эта ужасная мысль заставила меня  дать Богу обет воспитать этого сироту из любви к своему брату. Этим милосердием я как бы искупал будущие грехи маленького Жана. И заботился о том, чтобы припасти брату капитал добрых дел на случай, если тот сам окажется не в состоянии накопить себе таких денег — единственных, которые в ходу в раю. Я окрестил своего приёмного сына и назвал его Квазимодо, в память того дня, когда его нашел... - Квазимодо очень любит тебя, - заметила я с улыбкой. - Знаю, - ответил Клод. - Но, каюсь, я так и не смог полюбить его, как родного, как ни пытался. Жана я избаловал до неприличия, а к Квазимодо был излишне строг... При этом Жан явно испытывал к Квазимодо ревность... и... отвращение, которые остались с ним на всю жизнь... Оба выросли, в итоге, Жан совершенно отбился от рук, а Квазимодо, напротив, научился быть послушным, добрым, преданным и очень благодарным... - Ты не только сделал счастливыми обоих мальчиков, но и спас им жизни, а это выше всяких похвал, - поспешила заметить я. - Да, у Жана было много недостатков! - горестно воскликнул Клод. - Я часто злился на него... Но все для него делал... Когда несколько лет назад Жан торжественно объявил мне, что хочет стать вольным художником, я очень обрадовадся... И даже нанял для него лучших учителей, но... Жан, действительно, был очень талантлив, смог добиться успехов... однако он не столько занимался искусством, сколько растрачивал себя на бесконечных любовниц, гулящих девок, сомнительных друзей и попадал в какие-то неприятности. Я приходил в отчаяние, а брат смеялся мне в лицо и говорил, что я, старый тупой святоша, не понимаю его свободной, творческой души. Мы все больше отдалялись друг от друга... Но теперь я бы простил его тысячу раз, за все, что было и будет!.. Лишь бы он сейчас был жив... Но он умер. А вместе с ним умер я... По крайней мере, часть меня... Сегодня я поспешно предал его земле, чтобы с ним не обошлись так же, как с другими участниками штурма... Тела некоторых из них выставили на поругание, а некоторых - сбросили в реку. Бедный Жанно!.. Я похоронил его по-христиански, и это все, что я смог для него сделать... Клод умолк, а я молча смотрела на него, чувствуя, что люблю его ещё больше, чем раньше... Хотя, казалось, что больше уже нельзя... Вместе с тем, на какое-то время возлюбленный показался мне небесным созданием, которое выше земной любви, и мне стало даже стыдно, что я невольно возмутила столь высокий дух и сокрушила столь сияющую добродетель...