Проводи меня до рая

В одну из наших мирных и счастливых  ночей меня разбудил крик Клода.  Я поспешила растолкать его, причём довольно бесцеремонно. - Мы умерли! - в ужасе говорил бедняжка. - Мы оба умерли... Он весь дрожал и был в холодном поту. - Конечно, нет! Видишь, я с тобой,  - улыбнулась я, нежно обнимая его. - Это был плохой сон... Несколько минут Клод молчал, внимательно вглядываясь в полумрак спальни и с трудом переводя дух... - О, это было ужасно, - промолвил он, наконец, чуть успокоившись. - Бедный, - сказала я, лаская его. - Что же это был за сон такой?.. - Я видел во сне штурм Собора,  - начал Клод свой рассказ. - Только этот штурм устроил я сам, чтобы незаметно выкрасть тебя из храма,  потому что жить без тебя больше не мог... И я заставил Пьера мне помогать... Он прервался. - А почему все так сложно? - удивилась я. - Ты бы мог просто незаметно привести меня сюда и спокойно жить со мной здесь! Ну, или в поместье Тиршап... - О, сложность была в том, что ты ненавидела меня и была без памяти влюблена в Феба... - Я?! В Феба?! В этого смазливого пустогового капитана?! - от души рассмеялась я. - Какой идиотский сон! - О, да! Его имя не сходило с твоих уст. А меня ты не называла даже по имени - только "убийца", "вампир", "трус", "чудовище" и, в лучшем случае, "священник" или "поп"... - Вот гадина! - вырвалось у меня. - Я все прощал тебе, потому что любил. Мы пришли с Пьером в Собор, чтобы забрать тебя,  но тут я увидел смерть Жана. Он полез в окно, чтобы ограбить Собор и убить Квазимодо, но Квазимодо сам сбросил на него огромную деревянную балку и убил его... Во сне Жану было только 16, а себя я видел 36-летним, при этом, выглядел я почему-то уже седым, изрядно облысевшим стариком отталкивающего вида... - Как странно, - заметила я. - Но я бы все равно тебя любила... если бы даже ты выглядел,  как наш бедный Квазимодо... - А я бы снова хотел вернуться в свои 36 лет... - задумчиво произнес мой возлюбленный, явно отвлекшись от повествования. - А что такого чудесного произошло с тобой в 36 лет? - с невольной ревностью спросила  я. - Ведь  ты же говорил, что только молился да книги читал... а меня ещё даже на свете не было! - Вот именно! - согласился Клод. - Тогда я не был таким отвратительно старым, как теперь! Вот и все... - Что за глупости! Я вижу тебя молодым! - уверяла я. - Агнесса... - с невыразимой нежностью и печалью проговорил он. - Так что дальше было в твоём сне? Ты же говорил,  что мы оба умерли? - беспечно поинтересовалась я, чтобы отвлечь Клода от возникших грустных мыслей. - Я оставил труп брата и вместе с Пьером пошёл забирать вас с Джали из вашей комнаты в Соборе.  Ты едва узнала Пьера, а меня не узнала вовсе. Мы вывели тебя, а потом переправились на лодке через Сену... - Как и было на самом деле, - отметила я. - Да, только мы с тобой всю дорогу молчали, а Пьер разразился немыслимым словоблудием. Ты льнула в нему, а меня боялась. Наконец, мы причалили. Я протянул тебе руку, чтобы помочь тебе выйти из лодки, но ты оттолкнула меня и вышла сама, а Пьер вместе с Джали поспешно скрылся, не прощаясь. Я схватил тебя за руку и повел вперёд. В окне одного из домов показался мужчина,  ты закричала "Помогите", но он никак не отреагировал, только поспешно отошёл от окна,  а я повёл тебя ещё быстрее. Ты спрашивала: "Кто Вы? Кто Вы?" - Неужели я была так глупа,  что тебя не узнавала? - невольно засмеялась я. - Да, дорогая, ведь  это был сон... Наконец,  мы приблизились к виселице,  я откинул капюшон, а ты с отвращением воскликнула: "Ах, я так и знала, что это он!" Я снова принялся молить тебя о любви, говорить, что тебе грозит смерть,  но ты от меня отворачивалась. Тогда я подвёл тебя к самой виселице и грубо сказал: "Выбирай между нами!" Ты вырвалась из моих рук и припала к подножию виселицы, обнимая ее, как свою последнюю опору. Потом ты приподняла свою красивую головку и взглянула на меня через плечо. Ты походила на Божью Матерь у подножия креста. Наконец ты проговорила: "Я боюсь её меньше, чем тебя". Я принялся умолять тебя втрое сильнее и вдруг расплакался перед тобой... Я говорил тебе,  как люблю тебя и не хочу твоей смерти... Потом я пытался сказать тебе о своём погибшем брате и в изнеможении упал на землю.  И ты равнодушно смотрела, как я плакал, хотя эти слезы были раскаленной лавой! Но даже если бы я умирал у тебя на глазах, ты бы только засмеялась... - О, любимый! Прости меня,  что я была такой ведьмой, пусть даже и во сне... - дрожащим голосом произнесла я, целуя возлюбленного... - Это, наверное,  была дьяволица, принявшая твой облик, чтобы мучить меня, - тяжело вздохнул он. - Я так молил тебя,  чтобы ты сказала хоть одно ласковое слово! Ты открыла губы, собираясь отвечать. Я встал на колени перед тобой, с благоговением ожидая слов, быть может, более мягких и сострадательных, которые сорвутся с твоих губ. Но ты произнесла: "Вы убийца!" Тогда я в бешенстве сжал тебя в своих объятиях и захохотал, как безумный: "Ну да, я убийца! А все-таки ты будешь моей. Ты не захотела, чтобы я был твоим рабом, так я буду твоим господином. Но ты будешь моей. У меня есть убежище, куда я поведу тебя. И ты пойдешь за мной, — да, ты волей-неволей пойдешь за мной, иначе я тебя выдам! Выбирай, красавица, между смертью и мной. Да, ты будешь принадлежать священнику, отступнику, убийце! И сегодня же ночью, слышишь? Ну, смотри веселей! Поцелуй меня, дурочка! Выбирай — могила или мое ложе!" Я сходил с ума от злости и нечистых желаний. Я не переставал покрывать тебя бешеными поцелуями. "Не кусай меня, чудовище! — кричала ты. — Гнусный, отвратительный монах! Оставь меня! Я вырву твои гадкие седые волосы и брошу их тебе в лицо!" - Боже, это все ужасно!.. И, правда,  за последние месяцы волосы у тебя совсем поседели, - грустно заметила я, нежно гладя его волосы. - Но это не беда. Беда, что ты из-за меня столько выстрадал! Но я больше никогда не причиню тебе боли, жизнь моя! Никогда! С этими словами я целовала возлюбленного, а он нежно прижимал меня к себе... - Милая, добрая моя девочка! Этот сон был таким страшным... Я то краснел, то бледнел, наконец выпустил тебя из своих объятий и мрачно взглянул на тебя. Ты подумала, что победила, и продолжала: "Я тебе сказала, что принадлежу Фебу, люблю Феба, что Феб красив. А ты, поп, ты стар, ты безобразен. Уходи прочь от меня!" Я дико вскрикнул, как преступник, которого прижгли раскаленным железом: "Так умри же!" Ты кинулась бежать, но я догнал тебя, встряхнул, бросил на землю и быстро зашагал к Роландовой башне, волоча тебя за руки за собой по камням. Подойдя к башне, я еще раз спросил: "Последний раз — согласна ты быть моей или нет?" Ты снова отказалась,  и я сдал тебя Гудуле,  не зная, что это твоя мама. "Держи хорошенько, — приказал я ей.— Это беглая цыганка, смотри, не выпусти ее, пока я не приведу солдат. Ты увидишь, как ее повесят". Я побежал за стражей,  чтобы предать тебя на казнь... - Правильно сделал! - живо поддержала я. - Я бы и сама с радостью удавила бы такую стерву! Клод нежно погладил мои волосы и, тяжело вздохнув, продолжал: - Я послал к тебе солдат (одним из которых был твой ненаглядный Феб), а сам поспешил к Собору. Я забрался на самую высокую колокольню, чтобы лучше видеть твою казнь. И вот я увидел,  что эти варвары тащат тебя к виселице,  а твоя мама бежит за ними, пытаясь тебя защитить. Наконец, когда палач стал забираться по лестнице эшафота, твоя мама отчаянно бросилась на него. Ее грубо оттолкнули, и голова ее грузно ударилась о мостовую. Ее подняли, но она упала снова. Она была мертва. Палач, не выпустивший тебя из рук, стал взбираться по лестнице. При словах о смерти мамы я вздрогнула всем телом,  а Клод продолжал: -Устремив взгляд на город, я опирался грудью на ту из сторон балюстрады, которая выходила к мосту Богоматери. Утро было чудесным, вставало солнце, и пели птицы. Но я ничего этого не видел и не слышал. Для меня уже  не существовало ни утра, ни птиц, ни цветов. Я видел только твою смерть. Гнусный палач нес на плече  тебя— всю в белом. На твою шею была накинута петля.  Палач дошел до последней ступени. Здесь он стал затягивать узел. В эту минуту я, чтобы лучше видеть, стал на колени на балюстраду. Вдруг палач резким движением ноги оттолкнул лестницу, и я увидел, как на конце веревки, в 2 саженях над мостовой, закачалось твое тело, и тебе на плечи вскочил палач, чтобы ты скорее умерла. Веревка несколько раз перекрутилась в воздухе, и я увидал, как по твоему телу  пробежали страшные судороги. Я смотрел на тебя и твоего убийцу, — на паука и муху. В этот страшный момент из моей груди вырвался страшный  смех — сатанинский, нечеловеческий... Я обезумел... И я не видел позади себя Квазимодо,  который тоже любил тебя и который видел твою казнь. Догадавшись, что именно я стал виновником твоей гибели,  своими могучими руками  он толкнул меня сзади в пропасть... "Проклятие!" — вскрикнул я и полетел вниз. Водосток, над которым я стоял, приостановил мое падение. Я в отчаянии схватился за него руками, и в то мгновение, как я открыл рот, чтобы закричать вторично, я увидал высунувшееся из-за балюстрады страшное лицо Квазимодо, дышавшее мщением. Тогда я умолк. Подо мной зияла пропасть. До мостовой было более 200 футов. В этом ужасном положении я не произнес ни слова, не издал ни единого стона. Я только извивался, держась за водосток и употребляя неимоверные усилия, чтобы снова подняться на балюстраду. Но руки скользили по граниту, ноги напрасно царапали почерневшую стену, ища, за что зацепиться... Презренный! Я хотел жить без тебя и цеплялся за жалкое существование! Я старался удержаться на откосе. Но имел дело не с отвесной стеной, а со стеной, убегавшей из-под  ног. Стоило Квазимодо только протянуть руку, и он мог бы вытащить меня из пропасти, но он даже не смотрел на меня. Он смотрел на площадь. Он смотрел на виселицу. Он смотрел на тебя, и слезы обильным потоком лились у него из глаз. Я между тем тяжело переводил дух. С моего лба пот катился градом, ногти пятнили кровью камень, колени обдирались о стену. Я чувствовал, как моя  сутана, зацепившаяся за трубу, трещала и рвалась при каждом моем усилии. К довершению несчастий, труба оканчивалась свинцовым желобом, гнувшимся под тяжестью моего тела. Я чувствовал, что желоб медленно сгибается, и  сознавал, что, как только мои руки откажутся служить мне, как только сутана разорвется, а свинец согнется, мне придется упасть, и ужас леденил меня до мозга костей. Иногда я с помутившимися мыслями поглядывал на подобие узенькой площадки, которую футах в 10 пониже образовало какое-то архитектурное украшение, и от всей своей измученной души молил небо дать мне окончить жизнь на этом пространстве в 2 квадратных фута, хотя бы мне пришлось пробыть на нем 100 лет. Один раз я взглянул вниз — на площадь, в пропасть. Когда я поднял голову, глаза мои были закрыты и волосы стояли дыбом. Между мной и Квазимодо возникло пугающее молчание.  Пока я мучился в нескольких шагах от него, он плакал, глядя на проклятую Гревскую площадь. Видя, что все мои усилия только колеблют мою ненадежную опору, я решил больше не шевелиться. Я обхватил водосток, едва переводя дух, не шевелясь, без всякого другого движения, кроме судорожного сокращения мускулов живота, которое испытываешь во сне, когда кажется, что падаешь.  Однако почва мало-помалу начинала уходить из-под меня;  пальцы скользили по трубе. Я все более и более чувствовал увеличивавшуюся слабость рук и тяжесть своего тела. Свинцовая труба, поддерживавшая меня, с каждой минутой все больше сгибалась, наклоняясь к бездне. Я видел под собой ужасное зрелище: кровлю церкви Сен-Жан ле Рон, которая казалась маленькой, как пополам согнутая карта. Я смотрел поочередно на все бесстрастные изваяния, украшавшие башни и висевшие, как я, над бездной, но не испытывавшие ни ужаса за себя, ни жалости ко мне. Все вокруг  было из камня: перед  глазами — чудовища с раскрытыми пастями, внизу, в глубине, — мостовая, над головой — плачущий Квазимодо. На площадке перед Собором собралось несколько любопытных, преспокойно рассуждавших, какой безумец нашел себе такую странную забаву. Я слышал, как они говорили, — звук их голосов ясно долетал до меня: "Да он себе сломает шею!" Квазимодо плакал. Наконец, полный бешенства и ужаса, я  понял, что все бесполезно. Однако я собрал остаток своих сил для последнего усилия. Я привстал на желобе, оттолкнулся от стены коленями, зацепился руками за щель в камнях и успел вскарабкаться приблизительно на один фут. Но от этого резкого движения свинцовая труба вдруг согнулась крючком. В ту же минуту сутана разорвалась сверху донизу. Тогда, чувствуя, что у меня нет уже опоры снизу, что меня поддерживают только немеющие руки, я закрыл глаза и выпустил из рук желоб. Я упал. Квазимодо смотрел, как я падаю. Падение с такой высоты редко бывает совершенно отвесным. Полетев в пространство, я сначала падал головой вниз с распростертыми руками, затем несколько раз перевернулся в воздухе. Ветер отнес меня на крышу одного из домов, о которую я ударился. Однако я был еще жив, когда упал на эту крышу, и еще пытался удержаться за конек ногтями. Но плоскость была слишком поката, и у меня не хватило сил. Я быстро покатился с крыши, как оторвавшаяся черепица, и грохнулся о мостовую. Тут я уже не шевелился. В это время твоё тело покинула жизнь, мы с тобой погибли в одну минуту, и Квазимодо, глядя на наши изувеченные трупы, в отчаянии произнес: "Вот все, что я любил!" Рассказ Клода сильно испугал меня, но я не подала вида. - Дорогой, я была бы счастлива умереть с тобой в одну минуту, но не сейчас и не таким образом. Твой сон очень страшен, но в нем нет ни слова правды, он лжив и нелеп от первого до последнего момента. Это не могли быть мы с Квазимодо! Совершенно точно, это были ужасные демоны, которые мучили тебя, притворяясь нами. Ты же знаешь, что я боготворю тебя и тобой дышу, а Феба ненавижу и презираю. Квазимодо и Жан никогда бы не вздумали убить друг друга, потому что они вместе выросли, как братья. Тем более, Квазимодо никогда не убил бы тебя - мы оба рады за тебя умереть... Так что поскорее забудь это дьявольское наваждение! ...Разумеется, после такого кошмара мы уже не могли уснуть. Изо всех сил я пыталась отвлечь Клода хорошими разговорами, а поутру он, как обычно, отправился в храм. Но на меня саму этот ужасный сон произвёл неизгладимое впечатление. Особенно меня пугала ужасная и медленная смерть моего возлюбленного, которую он ощутил всем своим существом. Быть может, это Господь наказал его таким наваждением, потому что мы пали?..