Проводи меня до рая

Едва ли в мире могли бы найтись два других человеческих сердца,  которые так же разрывались бы от любви и счастья,  как наши. Мы с Клодом не только безмерно любили,  но и уважали, и окружали  заботой друг друга. Каждое утро он уходил в Собор, а я оставалась одна, вернее, с Сириусом, но от безделья отнюдь не страдала. Я делала работу по дому, готовила, а так же  увлеченно читала книги, которые попросила у Клода.  И, конечно же, с удовольствием играла с Сириусом,  который, в известной степени,  заменил мне Джали, по-прежнему жившую в моем сердце. Хотя дни мои были достаточно заняты, но долгие часы без любимого немилосердно терзали меня тоской и казались бесконечными. К моему огорчению, заниматься покупкой продуктов на рынке мне мешало незавидное положение беглой преступницы, поэтому эта работа легла на Клода. Как-то раз он был вынужден принести для нас пищу из церковной трапезной, что вызвало во мне определенное чувство неловкости. Часто он не забывал баловать меня лакомствами, которых я была лишена в детстве. Кроме огненной страсти Клод, несомненно, испытывал ко мне некое подобие отеческой любви, хотя мне меньше всего хотелось, чтобы он видел во мне ребёнка, а не взрослую женщину. Впрочем, в известной степени, мы оба чувствовали себя детьми - беззаботными, бесконечно счастливыми, спрятавшимися от всего мира... Мы были подобны мореплавателям, которые сбились с пути, оказались на необитаемом острове, где нас никто не видит и никто о нас не знает. Этот элемент тайны и приключения дарил нам особое чувство ранее не знакомой радости. Всякий раз вечером я не могла дождаться его возвращения,  а он обычно приходил довольно поздно. После чего мы ужинали и мило беседовали на разные темы. Никакой пропасти, которая так пугала меня вначале, не было, и нам никогда не было скучно вместе. Например,  я могла обсудить с Клодом прочитанную книгу; он мне - поведать о событиях в городе,  ведь я не могла выходить на улицу и ничего не знала... Да мало ли о чем еще мы могли говорить! Клод оказался человеком с большим чувством юмора, мог пошутить и посмеяться... О, кто в эти минуты узнал бы в нем сурового блюстителя душ, архидьякона Жозасского?! Наверное, даже родной брат не узнал бы, не то что богобоязненные прихожане... И, конечно,  мы не могли дождаться ночи, чтобы толкнуть друг друга в огненную бездну запретной любви и отчаянной страсти... Однако, несмотря на всю полноту любви,  мы по-прежнему оставались друг для друга восхитительными неземными созданиями, не разгаданными до конца. Наверное,  в этом и есть одно из отличий истинной любви от плотской страсти. А перед тем, как уснуть, мы уносились в блаженные мечты о том, как у нас будет все чудесно,  когда мы добьёмся моего оправдания, выкупим у епископа Парижского поместье Тиршап, где будем жить безмятежно и счастливо, даря друг другу безграничную любовь! Разумеется,  понимала я, Клод не сможет жить со мной там все время, а лишь навещать иногда... Такова участь всех тайных фавориток влиятельных мужчин, (да и не только влиятельных)... Как, впрочем,  и косые взгляды,  и пересуды за спиной. Но меня не волновала подобная ерунда,  ведь мы будем так счастливы и больше никогда не расстанемся! А за счастье,  как известно,  нужно платить. Только бы мама меня простила, когда все узнает! А она не сможет не простить, потому что вымаливала меня 15 лет... И каждую ночь,  засыпая, я тонула в счастливых грезах... *** Но, как известно,  у роз есть шипы,  в нашем случае они были просто огромными, и ранили наши души и заставляли их истекать кровью. Ведь наша искреняя вера в Бога никуда не делась, как и острая память о нарушенных обетах. Конечно, мы друг с другом об этом не говорили, во избежание новых душевных ран, но каждый из нас чувствовал боль другого даже без слов. Часто, когда Клод уходил в Собор,  а я, оставаясь наедине с собой, как нельзя более остро осознавала всю чудовищность нашего положения. Я с ужасом воображала, что прямо сейчас он проводит богослужение, отпускает кому-то грехи... Этими же устами, которыми он целовал меня и горячо шептал о любви, он сейчас возносит молитвы... А руками, которыми ласкал меня под покровом ночи, совершает Евхаристию!.. Эти мысли приводили меня в такой леденящий ужас, что я была готова растерзать себя собственными руками! В изнеможении я падала на ложе, которое хранило ещё тепло его тела и запах волос,  и молила Мадонну простить нас, если это вообще возможно.  А ещё лучше  - убить меня... Ведь это я во всем виновата! Танцевала на площади возле его храма! В этих ужасных коротких платьях, с распущенными волосами... Ведь я была уже не ребёнок, и понимала, что делаю! Это правда, мне нравилось чувствовать себя звездой и будоражить сердца мужчин. Мне нравилось флиртовать,  пленять, восхищать,  оставаясь при этом холодной, как зимнее утро. Я без колебаний завлекла в свои сети невинного Клода. Почему я не ушла с площади, когда он с руганью прогонял меня оттуда? Да потому что мне нравилась его тайная страсть, так незаметно ставшая нашей общей. Но разве я думала, что это зайдёт так далеко,  что он в отчаянии попытается погубить меня физически,  но не сможет,  а вместо этого приведёт в свой дом, сделает своей любовницей и - тем самым - предаст Бога?! Раньше,  когда Клод смотрел на меня,  находясь среди других зрителей или с башенки, или из окна Собора, Бог, как и все христианство,  был для меня пустым звуком,  поэтому на любовь Клода я бы ответила тогда без малейших колебаний.  Но теперь,  после всех страшных испытаний я сама поверила в Христа - и вот мучаюсь, жестоко оскорбляя Его... Если бы Клод не принял священство в юности, все было бы по-другому, наша любовь была бы светлой и счастливой. Но это были бы уже не мы... не те, что сейчас... А сейчас наша любовь,  которой не должно  существовать вовсе, превратилась в изощренное орудие пытки. Этой любовью невозможно дарить радость, а только непрестанно терзать, резать на части, травить и сжигать друг друга, постоянно ощущая на себе непомерное бремя греха и тяжелый, вездесущий взгляд разгневанного Бога, в существовании Которого я теперь не сомневалась... И прежде, чем грозные Ангелы бросят  нас в огненное озеро, мы сами себя уничтожим вечным огнём запретной страсти и неусыпной совести... Я больше всего боялась, что в один из вечеров Клод не выдержит всего этого, проклянет меня и не вернётся ко мне больше. Но он всякий раз возвращался, потому что отказаться друг от друга было выше наших сил, а взаимная страсть, такая жестокая, такая ужасная, оказывалась сильнее веры и угрызений совести. Утоляя боль и тревогу в объятиях друг друга, мы забывали и об оставленной Клодом церкви, утонувшей во мраке ночи; и о Боге, Который видит нас и смотрит Своим печальным и суровым взором; и об аде, который неизбежно ждёт нас за гробом. Переставало существовать все, кроме той губительной любви, сковавшей нас, словно цепи... В те минуты мы оба не подозревали, какие тяжёлые чёрные тучи сгущаются над нами...