Проводи меня до рая

Знаменитый царь Соломон был известен не только премудростью, но и любвеобильностью, что, впрочем, не помешало ему занять почётное место в сонме ветхозаветных святых. Его авторству принадлежит «Песнь Песней» — поэма, написанная от лица влюблённых (предположительно, самого Соломона и его возлюбленной Суламифи)- местами, прекрасная, местами — чувственная до неприличия, но, несмотря на это, почему-то включенная в состав Библии. Эту поэму в прозе я прочла, ещё находясь в Соборе, и вот теперь она преследовала меня в бесовских кошмарах, чередовавшихся с безжалостной бессоницей, а в роли действующих лиц там выступали не только мы с Клодом, но ещё и наш враг — капитан Феб. *** Так, мне снилось, что мы с Ариадной спим в одной комнате, в нашем с мамой доме, причём моя сестра была не роскошной 17-летней красавицей, каковой являлась в действительности, а хрупкой маленькой девочкой, лет 10. Мы проснулись от настойчивого стука в дверь. — Я сплю, а сердце мое бодрствует, - сладко промолвила я. — Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! — послышался за дверью нежный голос Клода. Но присутствие сестры в комнате очень смущало меня, и я ответила: — Я скинула мое платье; как же мне опять надевать его? Я вымыла ноги мои; как же мне марать их? Но Клод не отступал: — Отвори мне, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! Потому что голова моя вся покрыта росою, волосы мои — ночною влагою. Повиновавшись, я открыла дверь, но его уже не было. Поспешно накинув плащ и обувшись, я бросилась на улицу, чтобы найти возлюбленного. Маленькая Ариадна, плача, пыталась удержать меня, но я её не желала слушать, поэтому девочка прямо в ночной одежде выбежала за мной следом. Улица была хорошо освещена светом полной луны, я увидела Клода и догнала его. — Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня, — смутился он. В ответ я подарила любимому жгучий поцелуй, что заметно придало ему смелости: — Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана! — О тот, кого любит душа моя! Пойдём же в дом матери моей и во внутренние комнаты родительницы моей! — сказала я, и мы, действительно, направились к моему дому в Реймсе. Клод постучался. Однако вместо нашего благопристойного жилища мы оказались в лачуге Фалурдель. Старая сводница открыла нам дверь и подобострастно улыбнулась. Оглянувшись, я увидела, что её внук Шарль копается в золе, а сам только и думает, как бы напроказничать. — Дай нам комнату святой Марты, — вежливо попросил Клод Фалурдель, вручая ей экю. — Да, монсеньор, — снова улыбнулась сводница и, взглянув ему в лицо, растерянно добавила: — Простите, Ваше Превосходительство, сразу я и не признала Вас… Не часто приходится принимать таких дорогих гостей. — А это тебе от меня, — с невозмутимостью бывалой прелюбодейки сказала я, также вручая ей монету. — За то, что ты забудешь, что нас видела. — Премного благодарю, сударыня, — целуя мне руку, залебезила Фалурдель. — Вы очень добры — и сияете, как звёздочка. — Только смотри, чтобы твой экю снова не превратился в сухой лист, — насмешливо предупредила я. Старуха проходила нас наверх, до той самой комнаты — и исчезла. Но что это? Открыв дверь, мы увидели, что та страшная каморка превратилась в королевскую опочивальню с роскошным ложем, достойным царственной четы. Мы с Клодом собрались перешагнуть порог, но маленькая Ариадна, неотступно следовавшая за нами, отчаянно пыталась помешать мне и держала меня за руку, как если бы я собиралась прыгнуть в окно или в пропасть… — Есть у нас сестра, которая еще мала… что нам делать с нею? — легкомысленным тоном спросила я, обращаясь к нему. — Если бы она была стена, то мы построили бы на ней палаты из серебра; если бы она была дверь, то мы обложили бы ее кедровыми досками, — ответил Клод так же игриво. Я гневно взглянула на сестру и резко выдернула свою руку из её маленькой ладошки. — Не ходи туда! — взмолилась девочка и зарыдала. Но, не обращая ни малейшего внимания на её слезы, я захлопнула дверь перед ее лицом. Вот же надоеда! Когда мы с Клодом остались наедине, произошло ещё одно изменение — наши одежды преобразились — я оказалась одетой в роскошное платье и украшения, а Клод — в изысканный светский костюм, которому позавидовал бы даже щеголь Феб. — Ты блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами, — восхищенно сказал Клод. Мы опустились на постель, но мой любимый не торопился с удовлетворением страсти. Он предпочёл галантно поухаживать за мной, надел мне серьги — «золотые с серебряными блестками». Но я почти не заметила этот прекрасный подарок — я жаждала лишь любви. — Пленила ты сердце мое, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей, -говорил он, любуясь мною. — О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! — продолжал Клод. Снимая с меня обувь, он трепетно поцеловал мне ногу. От подобной нежности и покорности я почувствовала себя не совсем ловко, при этом, к своему стыду, я оказалась куда менее терпеливой в своей любви, чем он… — Лобзай меня лобзаньем уст твоих! — просила я, привлекая возлюбленного к себе. — Имя твое — как разлитое миро; ласки твои лучше вина. Он отвечал на мою страсть. Мы душили друг друга в объятьях и не могли насытиться поцелуями… — О, как любезны ласки твои, моя, невеста! О, как много ласки твои лучше вина! — прерывисто говорил Клод. — Я изнемогаю от любви! — горячо шептала я, целуя его… — Уста твои — как отличное вино, — с упоением продолжал мой возлюбленный. -…Оно течет прямо к другу моему, услаждает уста утомленных, — завершила фразу я, всем телом прижимаясь к нему. Лежа в роскошной постели, мы предавались отчаянным ласкам, которые становились все жарче, неистовее и нетерпеливее… Нам не хватало воздуха, а наши собственные одежды казались невыносимыми орудиями пытки, которые хотелось скорее скинуть!.. Вдруг появился Феб. Бесшумно, внезапно, с моим кинжалом в руках. Со страшным от ненависти лицом он вонзил оружие в спину Клода. От ужаса я не могла даже крикнуть. Я видела, как кинжал опустился на Клода и снова взлетел вверх, весь окровавленный. Негодяй нанёс моему любимому ещё один удар, который оказался смертельным. — Агнесса, — тяжёлым голосом проговорил несчастный и испустил дух, а мои руки и одежда обагрились его кровью. — Что ты сделал с моим Клодом?! — в ярости закричала я. — За что?! — Я люблю тебя! — вскричал Феб. — Тогда закончи начатое! — приказала я. — Нанеси последний удар! Пусть наша кровь — моя и его — наложит несмываемое пятно на твое чело, проклятый! — Так умри же! — в ярости прошипел капитан и тем же кинжалом ударил меня прямо в сердце… Я проснулась, изнемогая от нестерпимого стыда, с болью в груди и огнём в крови, удивившись, как жестоко дьявол посмеялся надо мною, показав всю порочность моей души и тщетность обещаний, данных мною Богу… Однажды эти постоянные кошмары сослужили мне плохую службу… *** В одном из снов я видела себя послушницей в женском монастыре, которую готовили к постригу. Одета я была в соответствующее белое платье и покрывало, очень похожие на те, которые я носила, живя в Соборе. Старшие монахини велели мне читать молитвы, но вместо них я увидела в молитвослове цитату из той же злосчастной Песни Песней, неотступно преследовавшей меня. — Дщери Иерусалимские! — вслух прочитала я. — Черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы. Не смотрите на меня, что я смугла, ибо солнце опалило меня: сыновья матери моей разгневались на меня, поставили меня стеречь виноградники, — моего собственного виноградника я не стерегла. На последней, довольно двусмысленной, фразе я покраснела. — Дочь моя, не отвлекайся от молитвы, — одернула меня одна из монахинь. Нервно перелистнув сразу несколько страниц, я увидела ещё одну цитату: — Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною — любовь. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви. Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня. — Господь знает твой грех, дочь моя, — ласково сказала мне настоятельница. — Покайся, и Он простит тебя. Но я не думала каяться. С досадой отшвырнув книгу, я ответила: -На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя! В тот миг за дверью послышался голос Клода: — Возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей! Не помня себя, я бросилась к выходу. Напрасно монахини пытались меня удержать, я побежала на улицу, но Клода там уже не было. Я искала его, звала по имени, но он не отзывался. В отчаянии я подошла к стражам, обходящим город, и обратилась к ним с вопросом: — Не видали ли вы того, которого любит душа моя? С ужасом я узнала в этих молодых людях Феба и его отряд. — Чем возлюбленный твой лучше других возлюбленных, прекраснейшая из женщин? — со злобной насмешкой спросил Феб. Стражи и их капитан со смехом сорвали с меня покрывало послушницы, порвали платье и неоднократно ударяли меня по лицу, как презренную блудницу. Потом, отпустив меня, они смеялись мне вслед. Но несмотря на пережитое унижение, я отошла от обидчиков гордой походкой, как всегда умела. И, продолжая искать Клода, подошла к молодым горожанкам, в которых узнала Флер-де-Лис и её подруг. — Заклинаю вас, — в отчаянии обратилась я к ним. — Если вы встретите возлюбленного моего, что скажете вы ему? Что я изнемогаю от любви. — Чем возлюбленный твой лучше других, что ты так заклинаешь нас? — спросила Флер-де-Лис, с отвращением глядя на мой жалкий вид. -Возлюбленный мой лучше десяти тысяч других: глаза его — как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве; губы его — лилии, источают текучую мирру; вид его подобен Ливану, величествен, как кедры; уста его — сладость, и весь он — любезность. Вот кто возлюбленный мой, и вот кто друг мой! — восторженно проговорила я. — Куда пошел возлюбленный твой, прекраснейшая из женщин? — злобно усмехнулась одна из ее подружек. — Мы поищем его с тобою, — издевательским тоном добавила другая. Девушки громко расхохотались, они знали о моем грехе и с садистским упоением глумились надо мной. — Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой — мне, и ко мне обращено желание его! — пытаясь сохранить поруганное достоинство, произнесла я, оставляя их. Путь все не заканчивался. Раздавленная стыдом, болью и отчаянием, я все шла, сама не зная, куда, и улицу накрывали уже густые вечерние сумерки. В изнеможении я упала на землю и в отчаянии обратилась к Клоду: — О, если бы ты был мне брат, тогда я, встретив тебя на улице, целовала бы тебя, и меня не осуждали бы. Повела бы я тебя, привела бы тебя в дом матери моей. Ты учил бы меня, а я поила бы тебя ароматным вином! — Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе! — отозвался мне его голос. Я вскочила на ноги и побежала туда, откуда он доносился. — Приди, возлюбленный мой, — радостно воскликнула я. — Выйдем в поле, побудем в селах; поутру пойдем в виноградники, там я окажу ласки мои тебе. Однако Клод не подошёл, но его голос продолжал говорить со мной: -Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами. — Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами. В тени ее люблю я сидеть, и плоды ее сладки для гортани моей. — О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные. — О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен! И ложе у нас — зелень; кровли домов наших — кедры, потолки наши — кипарисы. Беседуя так и идя на его голос, я добралась до нашего убежища, возле которого был сад, похожий на райский, невероятная красота которого привела меня в восхищение: — Мандрагоры уже пустили благовоние, и у дверей наших всякие превосходные плоды, новые и старые: это сберегла я для тебя, возлюбленный мой! -Покажи мне лицо твоё, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лицо твоё приятно, — обратился ко мне Клод. Я открыла дверь нашего старого домика, но вместо скромной комнаты я увидела там великолепные покои, подобные царским. Дорогая мебель и ковры, роскошное убранство — все это просто поражало и ослепляло. При этом в комнате царил полумрак, но ярко горели лампы. Однако я словно бы не замечала всего этого богатства. Я видела только Клода, лежащего на постели, рядом с которой находился стол с находящимися на нем лекарствами. Мой любимый сильно изменился с тех пор, как я видела его в последний раз. Все волосы до единого стали седыми, морщин заметно прибавилось, впрочем, лицо все ещё сохраняло свою природную красоту. Но, самое ужасное, бедный Клод был тяжело болен. Его лицо было бледнее белой подушки на которой он лежал, дыхание было тяжёлым и неровным, взгляд — угасшим. Бескровные губы шевелились в безмолвной молитве, тонкие пальцы перебирали чётки. Безымянный палец правой руки украшал золотой перстень изображением креста — знак епископского достоинства. Не помня себя от горя и ужаса, я бросилась к постели возлюбленного и начала горько плакать. Клод нежно гладил моё лицо. — Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее, — проговорил он нежным голосом, словно желая утешить. -… Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем, — закончила я. — Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь… С этими словами мой любимый умер, у меня на руках, тихо, точно уснул. Обливаясь слезами, я покрывала поцелуями его руки, словно пытаясь своей любовью вернуть в Клода жизнь, навсегда покинувшую его… Но напрасно. Смерть оказалась сильнее любви. — Клод… Клод! — повторяла я в отчаянии. И проснулась от собственного плача… — Что с тобой, дитя моё? — тревожно спрашивала прибежавшая в мою комнату мама. — Почему ты плачешь? — Я видела ужасный сон, — призналась я. — Будто умер тот, кого я люблю… Он звал меня, а я пришла слишком поздно… — Его зовут Клод? — серьезно спросила она. Я промолчала, но изменилась в лице. — Прости, я услышала, как ты назвала его имя… Я продолжала молчать, как на допросе у Шармолю, но вся задрожала, а лицо залила краска. — Уж не епископ ли Парижский? — не отступала она. Я не проронила ни слова, но в данном случае молчание было красноречивее всяких фраз. — Значит, это правда! — в ужасе воскликнула мама, крепко обнимая меня. — Бедная моя девочка!.. — Прости! — только и смогла сказать я. — Моя малютка! Ты ни в чем не виновата! Это за мои грехи… Мама не договорила. Со стоном она упала на постель. Ей стало плохо с сердцем. Меня охватил смертельный ужас. Кошмар свершился наяву…