Цикл снов его

             Второй его кошмар затянулся, казалось на многие века–столетия–тысячелетия боли и страданий. Он перестал считать после сотого сна в череде смертей. Это все ещё был один сон, и он был почти уверен, что он вспомнит лишь часть этой муки. Или не вспомнит вообще– еще хуже.       Му Цин не очень боялся боли. Или перестал ее бояться. Но каждая его смерть была по-своему ужасна. Смертей было много: десятки–сотни–тысячи–миллионы–миллиарды...              И каждый миг он помнил– пока что. Он хотел забыть этот ужас, но хотел сохранить хоть какие-то воспоминания. Ведь хорошее в его жизни тоже было. И было много... Ну, по сравнению с его обычным существованием– пустой, безликой кроватью, погасим огнем в доме, в глазах, в жизни– это было даже как-то интересно?...              Умирать ему точно не нравилось: чувство уходящей из тела жизни не было новым, но и приятным тоже не было. Но мгновения жизни до рокового момента были столь не похожи на обыденность, что он предпочитал раз за разом протыкать–вешать–резать себя.

      

Тем не менее это был всего лишь сон, в котором он запутался

                              

***

      В первый раз, когда он открыл глаза в этом сне, он был не слишком удивлен. У Му Цина уже был опыт с такого типа снами– которые забываются, но оставляют чувство незавершённости: как будто кто-то оторвал от вас кусок души и присыпал ошметками давно убитого сердца.              Он проснулся в красочно-прекрасной стране не его мечты, проснулся и понял, что здесь счастлив он не будет. Напротив, что-то не давало ему сделать шаг в сторону чужой несбывшейся мечты. Предупреждая, что не здесь его жизнь, не в этом чудесном мире поющих богов и их посланников его место.              Когда ты игнорируешь проблему, он уходит. Но когда ты орёшь на проблему, уходит и тяжесть с твоей души. Он пользовался этим принципом всю свою долгую– уже, впрочем, слишком долгую– жизнь. Помогало невсегда. Способ надёжный. Он в этом уверен.                     Но когда его убили в первый раз, были сожаления. Он прожил в этом цветастом, броском месте долго: почти жизнь. Познакомился с людьми, поразительно–вообще не странно, не так ли– похожими на Се Ляня, Фэн Синя. Был даже молодой деревенский парень, напоминающий Пэй Мина. Серьёзный старик с усами , как у Цзюнь У. Это было странно, но ему нравилось– нравилось убегать от реальности.              Убили его как-то даже слишком быстро– он даже не успел удивиться вспышке боли перед пустотой. Убили слишком гуманно. Так, как будто он был достоин умереть от удара мечом в горло.              –Это было слишком просто,– последняя его мысль напугала бы его самого, если бы он запомнил.

***

      Его жизнь во второй (точно ли второй, он не помнил) раз была кровавой, разрушающей в своей жестокости. Столь сильный контраст между этой кроваво-красной и той, прекрасно светло-голубой жизнью помог ему быстрее примириться со смертью и ужасом ее существования.              Крови на руках Му Цина сейчас было много. Хватило бы, чтобы наполнить небольшое озерцо в горах, которые он никогда не любил. В отличии от... Как же его звали?... Точно! В отличии от Фэн Синя. Как он мог забыть?              Война в ее ужасе и страхе перед смертью, страхе быть непогребенным и забытым (описанным, как жертва войны) Му Цина не привлекала. Он был слишком стар для этого. Возможно, в следующей жизни?...              Друзей здесь у него не было– не то время. Время всегда было не тем для этого, но сейчас оно было не тем особенно. Возможно, он смог бы стать друзьями с боевыми товарищами его полка, но шанс потерять их в этом бесконечном круговороте гибели всего живого был слишком велик, а процент выживаемости мал. Он не мог так рисковать.              Смерть его здесь тоже была быстрой: пуля в висок, ноль лишних мыслей.              –По крайней мере, я никого не потерял,– говорил Му Цин потом, зная, что это лишь утешающая ложь. Голоса убитых звенели у него в голове.

***

      Третья, четвертая, пятая, десятая, тридцатая и так до сорок восьмой жизни были жизнями. Его жизнями. Он привыкал каждый раз и каждый раз терял все. Раз за разом. Усталость накатывала волнами–убийцами, большими и не знающими пощады.              Он изнывал под тяжестью лет, десятилетий, веков и эпох. Под гнетом знаний, что копились сами по себе. Проживший еще несметное количество лет сверх положенного он уже не помнил, что где-то там, вне сна, вне кошмара, есть его жизнь. Жизнь, которую он ещё не дожил до конца. Партия, исход которой ещё не определен им.              Молодо выглядящий, но столь старый в душе, он мог лишь... Что он вообще мог? Ничего. Му Цин покорился судьбе, проживая жизни настоящим, не думая о будущем, ни тем более о прошлом– кем и чем он был тогда. Не задавая вопросов.              Несколько жизней он уже убивал себя сам, не в силах справиться с накатившей тоской. Боль и пустота смерти перестали пугать его уже давно. Они со смертью стали друзьями– его единственный и самый верный друг, всегда возвращающийся и никогда не поедающий.              Грехи тоже его не беспокоили, ведь есть ли вообще смысл о чем-то беспокоиться?..                     Нет.

***

      Сон его прервался так же внезапно, как и всегда. Бездумно пялясь в пустоту, он задавал себе вопрос:

      Отчего в груди его болит так, как будто кто-то вырвал кусок души и посыпал сверху ошметками его души?..

             Ответа он не получил: стена напротив осталась безмолвно-белой. Но одно он мог сказать точно и с уверенностью:

Он что-то забыл. Что-то безмерно для него самого важное.