Навечно в солнечном закате

      — Малыш, ты занят?       Пепельноволосый мужчина осторожно приоткрывает двери домашней лаборатории, где сгорбленный Тигнари в измятом халате внимательно утыкается в объектив, одной рукой подкручивая расстояние окуляров. Аль-Хайтам не сразу обращает на себя внимание работающего, ведь невольно любуется хмурым и сосредоточенным лицом в профиль. Тигнари так серьёзно относится к своим исследованиям, иногда пренебрегает ради них уходом за собой и своим здоровьем, но сейчас он в любом случае выглядит очаровательней всех. Хайтам не сможет ответить, какая часть фенека люба ему больше всего при таких вот молчаливых созерцаниях — он любит своего парня целиком и полностью. Особенно в этот день. День, который определённо многое изменит в жизни обоих. До реализации плана ещё долго, но у аль-Хайтама заранее потеют ладони и шумит в висках.       Длинные и мягкие уши Тигнари, вечно крайне восприимчивые ко всем звуковым раздражителям, реагируют заторможенно, будто действительно все органы чувств, включая слух, вовлечены в работу. На тихий голос дёргается лишь одно из двух, правое, на мгновение лишь разворачивая розоватую ушную раковину. Зато хвост слабо машет по полу. Они оба уже взрослые люди, но аль-Хайтам никак не может избавиться от мимолётных порывов нежности, когда удаётся понаблюдать за лисьими чертами своего парня.       — Ты вернулся рано, — монотонно замечает Тигнари в нос. Ещё с секунду щурится в объектив, затем расслабленно откидывается на спинку стула, потягивая затёкшие конечности. Ушки-треугольнички забавно вытягиваются по струнке вместе с владельцем, синхронно образуя аккуратную дугу. Фенек тягуче зевает.       — Отпросился, — аль-Хайтам ловит на себе взгляд непонимающих глазок и старается максимально непринуждённо пожать плечами. — Может, сходим прогуляться?       — Ты…       Тигнари будто бы лениво, медленно и по-кошачьи грациозно поднимается со стула, чтобы ближе подойти к пепельноволосому. Тот его и не дожидается — сам подаётся вперёд, хватая своего парня в мягкие объятия. Серотонин клокочет в мозгу, когда лис нежно льнёт к груди, чуть тычется носом куда-то в плечо, показывая по-своему крепкую привязанность. Аль-Хайтам давно уже всё выучил, давно знает обозначение каждого ласкового жеста своей драгоценности. Крупные руки учёного ненастойчиво поддевают края белоснежного халата другого, чтобы следом юркнуть за узкую вытянутую спину, прижимая ещё ближе, до сбивчивого дыхания. Тигнари практически мурлычет в таких нужных объятиях. Великие умы тоже должны находить время на отдых и личную жизнь, в особенности если это полдень весенней субботы!       — Ты серьёзно зовёшь меня на свидание, господин Романтик? — с толикой флирта в голосе интересуется Тигнари, уверенный, что в ответ получит физиономию, полную решительных намерений. Но он глубоко ошибается. В мятных глазах учёного Тигнари видит пышный букет эмоций — начиная неуверенностью и заканчивая натуральным смущением. Такое Тигнари уже видел, пожалуй, но лишь единожды. В день их неловкого признания, где-то чуть больше года назад. О, это было трогательно!       — Зову, мистер Очевидность, — ёрничает Хайтам, переборов своё секундное замешательство, а затем звонко целует влажные, в трещинках и ранках — Тигнари имел привычку покусывать себя во время особой сосредоточенности — губы возлюбленного. Тигнари ему снисходительно улыбается.

***

      Чтобы, наконец, собраться на улицу, парням требуется уйма времени, и теперь город постепенно гаснет, растворяясь в предвечернем омуте. Солнце уже совсем близко брезжит у тонкого горизонта, постепенно ломая устойчивый и непоколебимый план аль-Хайтама. Необходимо ускорить шаг, чтобы успеть сделать самое важное до заката.       Удивительно ли, что аль-Хайтам всю прогулку едва ли может выдавить хоть слово? Человек, находящий любой повод проявить себя и свой бездонный интеллект бредёт рядом и молчит, поглядывая то под ноги, то на Тигнари. А тот и не замечает конфуза — говорит сам, к тому же — много и живо, в красках описывая свой последний некрупный проект. В ответ ему сыпятся заторможенные, местами резковатые кивки головой.       Пепельноволосый, взволнованно вздыхает, сжимая в кармане узких брюк тёмную бархатную коробочку. Пальцы собственной руки ощущаются сейчас каким-то ватными и неуправляемыми, а шум в голове не даёт сосредоточиться на нужных словах. Кажется, что не преждевременный закат солнца помешает влюблённому, а жгучий страх перед возможным ответом Тигнари.       Да неужели хоть кто-нибудь в силах сделать предложение своей бесконечно любимой пассии без малейшей нервозности?       — …ну, знаешь, белковый состав десмосом немного различается в клетках разных тканей, а мой экземпляр… — Тигнари затихает на мгновение, понимая, в чём дело. — Хайтам! Ты снова ушёл в себя, глупый!       Фенек крайне не любит, когда его интереснейшие биологические рассказы напрочь перестают слушать. Да и вообще, любое игнорирование доставляло ему огромный дискомфорт и зачастую вело к лёгким обидам. В последние дни словно бы на зло аль-Хайтам время от времени перестал воспринимать его.       — Да? Боже, извини.       Хайтам аккуратно захватывает маленькую ладошку исследователя в свою, подтягивая парня ближе. Быстрый поцелуй приземляется на мягкую макушку, прямо рядом с шелковистым ушком. Пепельноволосый просто надеется, что его извинения не прозвучали для Тигнари сухо и безразлично. Он сейчас не понимает, что стоит говорить и какую интонацию использовать. Однако, судя по вредным маленьким фырканьям и неспешному возобновлению научного монолога, всё нормально.       На окраине города небо совсем рыжеет, а линия горизонта медленно истекает золотой ржавчиной, мёдом обтекая солнечный закат. И всё так живописно, гармонично, идеально, что аль-Хайтаму хочется просто отпустить все волнения и написать быструю картину всей этой небывалой красоты, и, конечно, с Тигнари на первом плане. Ну не может быть человек так прекрасен, каковым предстаёт перед парнем его возлюбленный. Любимый.       Тигнари притормаживает немного, ведомый за руку Хайтамом куда-то вбок дорожки, на небольшую смотровую площадку — природный «балкон», открывающий, как на ладони, искрящуюся рыжеватость приближающегося захода солнца. Аль-Хайтам уверен, что запомнит эти мгновения по меньшей мере на всю жизнь. Тигнари выпутывает «лапку» из лёгкой хватки Хайтама и быстрым шагом подходит близко-близко к краю, опираясь о тоненькие перила, любуется видом. Погрязший в науке человек всё ещё с тем же восторгом способен оценить искусность природных сил.       — Красиво…       Простое слово, с придыханием слетевшее с родных губ, отдаётся жаром в груди Хайтама. Ему нравится. Если ему нравится — это самое главное. Аль-Хайтам вновь теряется, путается в себе. Он знает, что давно принятое и вынашиваемое в голове решение — самое верное и нужное, практически необходимое. И он, получив два высших химико-технологических образования, не признаёт в себе всплески окситоцина, серотонина и дофамина, чёрт возьми, Хайтам верит в наивную крепкую любовь. И сейчас, в который раз, собирается признаться в ней Тигнари. Он подходит сзади к фенеку и аккуратно приобнимает из-за спины, прижимая к себе, без его ведома черпая для себя из этих нежных объятий уверенность и смелость дойти до конца. Тигнари расслабляется в его руках и обмякает лениво, своими невыносимо красивыми глазами оглядывая всё вокруг с невинностью маленького ребёнка. Хайтама тянет на комплименты, но он останавливается на полпути, понимая что голос осип и слова застряли где-то поперёк горла.       Они стоят так минуты три, молча, каждый со своими мыслями и ощущениями. Тигнари странно от того, что его любитель лить воду вдруг становится нем, словно выброшенная на берег рыба, но фенек тактично решает не язвить по этому поводу, к тому же местечко пред его взором открывается великолепное, до простоты однотонно-тыквенного цвета заката, однако слишком цепляющее глаз. Черноволосому безумно легко и непринуждённо здесь, и он даже не замечает, когда обнимавшие до этого ладони больше не касаются боков, а хвост уже не пушится у чужих ног.       — Малыш?       Сердце бьётся так сильно. Хайтам, кажется, за десять секунд схватывает лёгкую панику, затем успокаивается, но тревожность возвращается вновь. «Иногда нужно уметь подходить к трудностям с простотой и улыбкой, знаешь. А лучше вообще с похуизмом!» — вспоминается старая фразочка Тигнари-студента, дерзковатого и бойкого мальчишки, которого аль-Хайтам однажды выловил взглядом на паре по биохимии.       — Тигнари, mon doux lotus.       — То, что ты у нас гениальный лингвист со знанием двадцати языков, — Тигнари выдыхает, и по интонации голоса ощущается, как он закатил глаза, — это не значит что твой простой смертный бойфренд тоже их понимает.       Когда Тигнари с усмешкой разворачивается к аль-Хайтаму, сердца обоих одновременно ухают куда-то далеко вниз.       Ладошка фенека подлетает к губам рефлекторно и это выглядит действительно эффектно и драматично, словно умышленно, однако маленькие дорожки слёз, побежавшие по удивлённому личику рассеивают все сомнения. Изящное тонкое колечко, белое золото с то ли изумрудом, то ли зелёным сапфиром — Тигнари серьёзно сейчас совсем важна крошечная драгоценность листовидной формы. А Хайтаму сию секунду же хочется броситься обнимать любимого, остановить пугающие слёзки, но нельзя, ну, не делается же так без предложения и без ответа…       Надо бы сказать что-то. О, Архонты.       — Солнышко, клянусь, я хотел подготовить что-то необычное, но вряд ли ты был бы счастлив увидеть кольцо на дне чашки или внутри десерта… Ну или как ещё люди умеют извращаться, — аль-Хайтам улыбается приободряюще, а его драгоценный Нари лишь неверяще качает головой. — О, а ещё я речь готовил, серьёзно. Долго учил, потом снимал себя на камеру, репетировал. И нет, я не покажу видео! Я, короче, хочу сказать, что забыл все слова, милый, долгий нудный текст про тяготы жизни и совместное преодоление, кажется. Не думаю, что ты нуждаешься в заученной наизусть речи, правда? Проехали, я просто так сильно тебя люблю. Ты выйдешь за меня?       — Ты!       Тигнари падает к парню, прижимая непутёвую разлохмаченную ветром голову ближе к себе. Хайтам слышит подобие нежного мурлыканья и ещё чего-то неведомо приятного, клокочущего в Тигнари крошечным тёплым пятнышком, он опускается перед ним уже на оба колена, быстро захлопывая коробочку у фенека за спиной.       — Ты такой глупый!       — Эй! Почему?       — Я не знаю, — Тигнари тихонько хихикает, выплакивая свои первые счастливые слёзы. Честно, Хайтам даже не думал, что растрогает его настолько сильно, но теперь и у самого глаза на мокром месте. — Я не знаю, но в любом случае, Архонты, — да!       Рыжее солнце кануло за горизонт.