В Питере мои успокоительные

      Петербург в последнее время встречает его холодом. И связано это, кажется, вовсе не с тем, что наступила осень, а город отличается своим неблагоприятным климатом, просто Москва бесконечно виноват перед его олицетворением. Каждая улочка, каждый дом пропитан обидой Александра Романова. И ему совершенно наплевать на то, что этот Александр уже ещё не Романов. Город, который для Михаила стал роднее собственного, словно начинал тревожиться от одного его присутствия. Вот и Нева бурлит активнее обычного, того и гляди, затопит, деревья качаются под сильным ветром — наклоняются почти к земле. Но он упорно идёт по городу, даже ощущая, как дрожат дома и как осуждающе смотрит на него каждый житель, которого можно рассмотреть как коренного. Все, у кого в паспорте написано «Ленинград» его ненавидят сами того не зная. И Москва сам хочет, чтобы ненавидели.       Москва понимает, что сам себе это придумал. Не может город его бояться, тем более, что Александр Романов не знал о том, что он приедет. В прошлый раз просил не приезжать, значит не ждёт. Он вообще каждый раз просит не приезжать, но всё равно каждые выходные встречает Москву в своей просторной квартире. Если повезёт, даже приготовит что-нибудь (у Саши вообще в квартире теперь всегда много еды). После наступления двухтысячных, Питер чуть оживился в этом плане. Трезвый он Мише больше нравился.       Александр Романов встречает его сам. Москва, на самом деле, всё ещё боится, что однажды на его стук двери не откроются. Нет, конечно, у него есть свой ключ, как и у Саши на связке висит ключ от его дома (он, правда, не знает пока, где дом находится, но однажды ему обязательно пригодится), но это будет тревожным звоночком о том, что Саша не в порядке. А Михаил, уж извините, желает Санкт-Петербургу только хорошего.       Они на кухне. Петербург молчит, практически не отводя взгляд от холодной погоды за окном, лишь изредка что-то отвечает или кивает на слова Миши. Вообще-то, в их отношениях именно Саша всегда был болтушкой, он рассказывал обо всём: сплетни, как у него день прошёл, что нового он узнал из какой-либо книги, как дела обстоят в политике. Даже серьёзный и холодный он не замолкал в неофициальных разговорах ни на минуту. Такой вдохновленный в общении, милый… теперь был готов вот так вот молча сидеть на кухне и помешивать остывший кофе. Миша замолкает, не считая важным что-либо, о чём он мог бы попытаться поговорить с Петербургом. Он шумно дышит, потому что простудился и пытается взглядом зацепиться за то, на что так настойчиво Александр Романов уставился. За окном нет… Совершенно ничего удивительного. Дорога, улица, домики. Москва видит это каждый раз, когда приезжает. Петербуг и не более… Каждый день. Миша по итогу для объекта своего воззрения выбирает Сашу. Красивый. Только под глазами синяки, выдающие то, что ему всё ещё тяжело в этом мире.       Москва тянется к оставленной и расслабленной руке Санкт-Петербурга, рассчитывая, что он завоевал достаточное доверие для таких невинных касаний. Но Романов хмурится и руку одергивает, перекладывая на другое место. Взгляда от окна не отводит, но заметно выдаёт своё недовольство — губу закусил.       — Не надо. Мои руки мерзкие, — он выплёвывает эти слова с такой обидой, что Мише не нужно много времени или ума, чтобы догадаться о том, что эту глупость когда-то придумал он сам. Приходится жалобно поджать губы, пытаясь понять, как вообще можно такие изящные, нежные руки называть мерзкими. Пальцы длинные и аккуратные, каждое движение, сделанное этими руками, наполнено красотой.       — Твои руки вовсе не мерзкие… Ты зачем говоришь ерунду, — Москве стыдно за то, как тревожно дрогнул его голос. Он не должен показывать такие чувства рядом с чувствительным Петербургом, который и без его соплей найдёт причины для страданий. Но ему, блять, грустно из-за несправедливости, которая свалилась на возлюбленного. Почему сейчас он видит рядом с собой столь разрушенного человека? Как может Александр Романов ненавидеть себя так искренне? В каком вообще мире допустимо, чтобы прекрасный Санкт-Петербург курил, пытаясь так перебить остатки ломки от тяжёлых наркотиков. Он жил где-то в своём мире: никогда не слушал, о чём говорят на работающем телевизоре, да в новости не верил, если вдруг каким-то образом снисходил до того, чтобы узнать их. И несмотря на то, что наркотики Саша перестал принимать, взгляд у него всё ещё был странный. Не тупой и обдолбанный, как это было пару лет назад, но пустой, какой-то безразличный к окружающим людям и миру в принципе. Серый взгляд не в смысле цвета глаз. И сколько бы Москва не старался, он не мог найти во взгляде Александра хоть малейший намёк на былой огонёк.       — Твои руки… вовсе не мерзкие, — Саша обернулся, кажется, совершенно не понимая, зачем Михаил повторяет ложь дважды, да ещё и таким страдающим голосом. Миша вновь берёт его свободную ладонь максимально нежно, как только может представить, — А как раз наоборот, — Москва улыбается грустно и вздрагивает, когда Петербург аккуратно разворачивает свою руку, сжимая его ладонь в ответ. Саша почти сразу отворачивается, но от него не скрывается, как приподнимаются уголки его губ. Они чуть ближе, чем неделю назад.

Твои руки вовсе не мерзкие, Ты зачем говоришь ерунду?

Почему ненавидишь так искренне себя, Куришь прям на ходу? Ты не слушаешь телевизоры, Странно смотришь и любишь вино. Твои руки вовсе не мерзкие, А как раз наоборот.

°°°

      Когда ему впервые задают вопрос о том, почему он уезжает в Петербург так часто, Михаил теряется. Он не может так легко говорить о чувствах, которые так сильно пострадали от его холодности когда-то, потому что не знает, смогут ли они существовать снова с той же искренностью. Москва говорит о том, что просто беспокоится о Саше, что действительно не являлось ложью. Просто не полной правдой. Он и правда очень беспокоился: нужно было проверить, есть ли у Петербурга необходимые запасы еды, которая теперь так тревожила его, убедиться, что Саша не сорвался на наркотики, просто увидеть, что Санкт-Петербург никуда не исчез, не повалился сквозь землю, не закрылся от него. Москва до безумия боялся однажды не найти его в квартире, как это часто бывало в начале девяностых.       Но когда сам Александр Романов спросил его об этом, Московский понял, что соврать не может. Вернее, скрыть самое важное. Ведь то, что Миша беспокоится, Петербург и так прекрасно знает. И по его взгляду Михаил понимал, что тот ждёт совершенно иного ответа. Саша словно заведомо знал что-что одновременно тревожное и трепетное, что придавало Мише сил сорваться из Москвы в Санкт-Петербург на выходные, несмотря на огромный объем работы и серьёзную усталость. Конечно. Конечно, его драгоценный Александр Романов всё знал, неужели есть в этом мире что-то, что способно укрыться от его внимательного взгляда. Но он не может так просто признаться в том, как ощущает себя вдали от Саши. Однако же… В тот день, когда Миша впервые почувствовал, что выстроенная Петербургом стена рушится от его искренности, он пообещал себе, что будет продолжать быть таким. А искренность равна честности.       — В Питере мои успокоительные, — он говорит с лёгким намёком на печаль в голосе, однако спокойно и мягко. Миша знает, что подступаться к Саше нужно аккуратно, иначе это обойдется ему печальными событиями, — Твой голос и воды Невы, — про Неву он всё-таки слукавил, кот был просто невыносимым, да и беспокойство реки его тоже не очень-то восхищало, но, справедливости ради, река неразрывно была связана с Сашей, а значит, несправедливо было её не упомянуть. Ведь одна мысль о шумной Неве заставляла вспомнить Александра и иногда даже его детские страхи. Миша повернул голову к Петербургу, надеясь, разузнать так его реакцию на эти слова.       Саша выглядел растерянным. Кажется, он всё-таки не ожидал какого-то конкретного ответа от Москвы, и действительно удивился такой искренности. Он ёжится от резкого порыва ветра и укутывается в широкий шарф, а Миша всё равно замечает румянец и блеск в глазах Саши, который он не видел так давно, и который Романов пытался спрятать. Петербург улыбается так по-детски, мило и наивно, что Москва еле сдерживается от того, чтобы не начать скакать и хлопать в ладоши и своей радости. Сашенька улыбается.       — Мне тоже от твоего присутствия на душе спокойнее, — он смотрит вдаль с некой нотой нежности, и речь его впервые кажется такой живой за долгое время. Он ранее отвечал кратко, да односложно в трезвом состоянии, да матерился, что Миша половину слов не понимал, под приходом. От того и слышать что-то столь… классически-нежное было неожиданно радостно, — На неделе я потерянный, да обеспокоенный, а как ты приедешь, Миш, так и чувствую себя в безопасности… Думаю, неправильно это после всего произошедшего, да и ты ведь изменился теперь, — Саша ступает тихо, словно не замечает удивления Москвы, и сразу кажется таким изящным, нежным.       А Миша почему-то вспоминает поцелуи Петербурга, доступные ему в этом столетии. Невнятные, быстрые и почти всегда попадающие куда угодно, кроме губ: их кончики, только верхняя или, обратно, только нижняя. Этих поцелуев так мало было, они казались таким детскими, далёкими и похожими чем-то на быстрые поцелуи юного Сашеньки Романова ещё из имперских времён, когда он боялся, что их могут увидеть вместе. И так тоскливо вдруг становится от того, что вернуть он того неловкого, но романтичного своего любовника не сможет больше. Сашенька вырос, пережил столько страшных событий, стал холоднее. Удивительно, как он сохранил в себе всю эту аристократическую красоту, несмотря на отношение к ней советских властей и самого Москвы когда-то.       Он тянет Сашу за руку, разворачивая к себе, но не принуждает ни к каким действиям. Они просто застывают посреди улицы, долго смотря друг на друга. Каждый чувствует нежную необходимость в ласке, но не способен попросить первым. Так бы они и остались посреди улицы стоять и рассматривать глаза друг друга… А глаза то у Саши какие красивые. Живой, трезвый блеск им очень шёл, Миша терялся в них, что тонул. Вот уж действительно, вязкое болото. Так вот… Если бы не Петербург, что наклонился, оставляя первый за последние несколько лет чёткий и определенный поцелуй — прямо на губах. Миша замирает, не веря собственным ощущениям, но Саша смеётся в поцелуй и отстраняется, разворачиваясь на каблуках и направляясь вперёд по проспекту. И пусть в Петербурге сегодня не светит солнце, его воплощение светится нежной улыбкой сам. И, конечно, Миша этому рад.

в Питере мои успокоительные, Твой голос и воды Невы. *** Город тихо идёт пешком, Обрывает концы с концами. И если солнце не светит нам, А значит мы Засветимся Сами