золото

ебучий лёд был острым. я забыла перчатки, впервые, наверное, за лет пять, и не падала так никогда, даже будучи сопливой девкой, в первый раз вставшей на коньки. ледяная крошка располосила мне ладони порезами и посреди катка остался кровавый отпечаток руки. неуклюже длинные пальцы, плашмя ладони. этот отпечаток смотрел на меня даже когда я стояла перед Викторовной, терпя её истошные визги, и, когда она, наконец, глубоко вздохнув, попросила меня укатиться нахуй и вернуться через два дня с нормальным настроением, отпечаток всё ещё на меня смотрел. телефон загорелся и принялся звонить, когда я рылась в шкафчике, пытаясь отыскать эти чёртовы перчатки и вернуться на лёд страдать. тихая вибрация в начале звонка, продлившаяся от силы полсекунды врезалась мне в мозг. больше звуков телефон не издавал, стоял на беззвучном так долго, что я и не вспомню, чтобы было по-другому, и я закинула его в сумку, задев взглядом неподписаный номер. дурацкий ещё такой: три шестёрки в конце, три в начале и какие-то совершенно нелепые цифры по-середине. оставив в покое шкафчик, закинула на плечо сумку и вылетела на улицу; отпечаток на меня смотрел и был таким уродливым. жара заполнила лёгкие уже секунды через три, олимпийка намертво приклеилась к спине. завалилась в метро я уже красная и мёртвая. ладони чесались и болели, ручка спортивной сумки тёрлась о правую, что аж искры в глазах сверкали. а я стояла, смотрела на чернеющий в окне тоннель, натянутые по стенам жгуты проводов и сжимала эту ручку как скалолазный канат. отпустишь — ебанёшься на острые прибойные камни чёрного моря и останешься там лежать. дохлая. чайки будут кружить стаей и визжать, пока соль разъедает стремительно разлагающееся тело. но, вообще, всё было окей. телефон снова коротко завибрировал, только теперь уведомлением. в комментариях к переводу было два слова — «позвони мне» — и я хмыкнула, как показалось, настолько громко, что это услышал весь вагон. позвони. да хуй тебе. был понедельник или что-то типо того и, переходя с одной ветки на другую, я успела сдохнуть и воскреснуть по меньшей мере четыре раза. раз) все были потные, и я тоже, два) к работающему эскалатору лезло так много людей, что мне пришлось подыматься пешком, три) мой телефон снова вибрировал, четыре) я полный лох. тот лох, которых пиздят за школой ногами, но только вот школу я уже закончила. в те адские семь минут я ненавидела уже всех: себя, лёд, Викторовну, гран при и маму тоже. ну и этого, который звонил. дома было так же жарко и солнечно, что бесило. почему так светло, когда должно быть круглые сутки темно, сыро, холодно и пусто. либо так, либо пусть солнце превратит планету в кусок угля, ну а с ней и меня. я тут же скинула всю одежду, потому что кровь, кажется, начинала закипать. стояла посреди комнаты голая и пустая, щурясь от солнечного света. телефон зазвонил снова. — наконец-то, — спокойно, ровно — наконец-то ты взяла трубку. я молчала. — ульяна. он говорил, а я пялилась на размазаного по окну комара, и вдруг ногам стало холодно. — я приеду завтра, на пару дней. похороны на двенадцать, в десять заеду, если не спустишься, то вынесу и в машину затолкаю, — он помолчал, как будто сразу пожалел о сказанном — послезавтра поедем к нотариусу. тебе причитается. мне было восемнадцать уже целых десять дней. взрослая-взрослая девочка, золотые медали распиханы по всем углам, а где их не хватает —валяются грамоты, похвальные листы, снова грамоты, затыкая каждый пустой угол. хоть разводи рёбра и пихай, пока в грудной клетке не закончится место. я вспомнила резко, как батян звонил маме и таким же тоном говорил, что если не получит опеку, то однажды из школы я не вернусь. парочка крепких ребят, машинка, папина квартира. возьмут и унесут, как украденого с магазинной полки плюшевого медведя. меня никуда, конечно, не спиздили, но лучше бы да. ребята — машинка — лес — могила. и чтобы ещё заживо похоронили, чувства были бы примерно как сейчас. опеку получила мама и так громко сралась с отцом по телефону в соседней комнате, что я выскользнула из квартиры и не было меня там два дня. из денег — помятая пятидесятка на дне рюкзака и там же пара трусов-носков. села на автобус и через полтора часа была уже на сорок шесть километров подальше, а мама всё кричала в ушах, ревела как раненое животное. баба, конечно, охуела, ничего не сказать. набила меня котлетами, горячим пюре и добрым литром чая, а маме я попросила не говорить. она сказала — я подслушивала под дверью, когда притворилась, что иду спать. а потом баба и сама захрапела. ночь я провела на скале, покусанная комарами и бешенная. чайки кружили над моей головой и, наверное, замышляли выклевать мозги, потому что разлепив глаза я встретилась с одной из этих лупоглазых. смотрела, наклонив голову своими глазищами и я прямо-таки видела в них желание меня сожрать. до сих пор не понимаю, почему вместо того, чтобы заснуть на мягкой кровати в тишине и темноте, я припёрлась к морю. молодо-зелено. мне было двенадцать. а сейчас целых восемнадцать! батян скидывает деньги, они у него до сих пор водятся, наверное, даже больше, чем тогда, моря я не видела уже несколько лет, а мама сдохла. вслед за отчимом. а ещё мне нужны новые перчатки. и олимпийское золото. но завтра похороны, послезавтра мне в руки отойдут две завещанные хаты: та, в которой я стою голая, потная и противная и та, которая у моря, с пюре и котлетами. только пюре тоже больше нет, как и бабы. что-ж вы все повыздыхали, только мы с батьком остались. он, я, лёд и раздавленный комар. батян отрастил стрёмную бороду. едва сев в машину и взглянув на него, я сказала: у тебя стрёмная борода. имя у него было идиотское, потому что Игорь Игоревич, лет до пяти я вообще думала, что родители просто тянут прикол и не бывает такого, чтобы одинаковое имя и отчество, а потом оказалось, что бывает и прикол начала тянуть уже я. заёбаннй он был страшно. вёл машину так, будто реально собирался вывезти меня в лес, что, отчасти, правда, и мне даже на секунду стало его жаль. его, себя и вообще всех. я ткнулась взглядом в колени, под чёрными колготами синяки от вчерашних падений, собственно поэтому я их на себя и напялила. машина пахла кожей, от чего очень быстро начало тошнить. я, кажется, вчера вечером не ела, а если и ела, то не помню. маму похоронили быстро и как-то вообще не грустно. все что-то говорили, что-то рыдали, потом кидали в могилу по куску земли (получилось не много, присутствовало всего человек семь), а потом принялись плакать ещё усерднее, когда гроб закапывали. мы с батей стояли впереди: он пялится на лопаты, я на свои колготы. как же жарко. он продолжал в основном молчать, но, посадив меня в машину (до сих пор воняло кожей), посмотрел на меня долго и пристально, а потом взял мою руку, перевернув ладонью вверх. — на катке разодрала? я сказала ему, что это часть моей новой программы и на секунду батян даже задумался, как будто это могло, блять, быть правдой, но потом понял, что я прикалываюсь. тогда началась история про перчатки и спустя час он со сложным лицом смотрел на то, как я роюсь в куче, совершенно не понимая, чем они друг от друга отличаются. я сказала: — перчатки для фигурки, они особенные должны быть, из драконьей кожи, а если инкрустированы сваровски, то вообще охуенно. он дал мне несильный подзатыльник за мат, лицо стало ещё сложнее, а я, представив себе это блестящее, чешуйчастое произведение искусства, захотела заржать. купила в итоге такие же, как и были. если не прыгну завтра кваксель Викторовна будет орать.