золото

розовые чехлы. я вцепилась в них взглядом перед тем, как зайти на лёд, и сморщилась, такие они разъедающе-яркие. живот крутила тошнота, больше всего на свете хотелось остаться на льду навсегда и кататься, пока не упаду замертво. её звали яна и она прыгала четверные. подсечка — выпад — прыжок. чистейшее приземление. я впитала в себя движения её рук, то, как взмыл и упал длинный хвост. золотой. как моя будущая олимпийская медаль, оказавшаяся в её руках. золотой хвост доставал до середины лопаток и, я клянусь, он светился. аккуратное лицо и такой стрёмный взгляд, что, встретившись с ней глазами однажды, я пялилась куда угодно, но не на неё всю тренировку. я прыгнула. Викторовна смотрела на меня так сложно, как будто я захерачила пятерной, честное слово. смотрела, а я тупила в жёлто-голубую нашивку на её груди. спустя пару часов гнала несчастную меня с катка уже чуть ли не палками, потому что я прыгала и прыгала. падала и прыгала. после первого удачного квакселя я сразу же почувствовала себя зависимой. сердце сладко колотилось, а девка смотрела на меня, я чувствовала. представила, как возьму её за волосы и ударю головой о шкафчик. мама была блондинкой, только крашеной, её волосы не светились. и взгляд не пронзал мою голову, словно кинжал. в общем и целом, Викторовна меня выгнала. схватила перед этим за плечо цепкими пальцами, заставляя поднять голову и сказала, что я молодец. как бы я иногда эту женщину не ненавидела, тренером она была хорошим. меня поставили на коньки в четыре, в одессе, а в десять мамин хахаль расчехлился Викторовне, чтобы та взялась тренировать меня здесь, в столице и попал в точку. если бы меня нахваливали, я бы охренела и поверила в себя, Ирина Викторовна же была идеальным балансом. когда я лажала — от одного её взгляда готова была никчёмно сдохнуть, когда делала успехи — получала скупую награду. молодец, ха. какие штуки нужно вытворять на льду, чтобы получить большее? какая-то яна (которую я, блять, видела впервые за восемь лет здесь!) прыгала лучше и на льду смотрелась так уверенно, как будто мамка её разродилась прямо здесь. вылезла девка сразу в концертном костюме. сама отрезала пуповину и ебанула четверной аксель. или что-то типа. вернувшись домой я кинулась убираться. выгребла всё из гардероба, перебирая мамины вещи, пытаясь не вспоминать, что они, собственно, мамины. как будто я всегда жила одна, а потом пришла какая-то женщина и раскидала везде пиджаки, рубашки, носки и флаконы духов. распихала по углам свечи, благовония, страшно нелепые книги по психологии и украшения. с ней всегда было сложно, но сейчас никакого значения это не имело. я чувствовала себя пустой и покинутой, хотя до сих пор в полной мере не осознала, что она умерла. как будто мама продолжит заёбывать меня своими ожиданиями, а не останется лежать в земле навсегда. в итоге уборки не получилось, я просто копалась в вещах, пока не устала, а после, старательно обойдя дверь в мамину комнату (наверное, там теперь очень пыльно), закрылась у себя. батя предлагал переехать к нему, но я отказалась. хотелось умереть в одиночестве. мама, кстати, объелась снотворного. она реально спала очень плохо уже много лет, но, вряд-ли, ожидала, что приняв жменю таблеток просто крепко уснёт. казалось, стать хуже уже не может, но я смотрела на неё снизу вверх. такая себе метафора: ты, ульяночка, днище. я опустила голову, продолжив шнуровать коньки, яна всё ещё стояла в полуметре и молчала. пока её голос вдруг не завибрировал в моём теле, негромкий, нарочито спокойный. — ты интересная. боже, убереги мою душу. захотелось сжаться в комок. я подумала: а ты — нет. катаешься стрёмно, ни капли не завидую, ещё и страшная, как атомная война. жарко было нещадно, июль каждодневно плавил мне кости, заставляя литрами хлебать воду и терпеть головную боль. рядом с девкой стало ещё жарче, это раздражало, потому что она выглядела свежей, как мятная жвачка. будто я одна тут подыхаю. только я собралась с мыслями чтобы сказать хоть что-то, как она просто развернулась и ушла. пизданула своё и ушла, как будто ничего не было. Викторовну я задрала. прицепилась и не отставала, пока она не выложила всё, что знает. Яна Троицкая и правда оказалась на этом катке совсем недавно и была вопиюще идеальной. мы даже соревновались в нескольких турнирах, чего я, конечно, не помнила, потому что ничего кроме оценок меня никогда не волновало. она попала в сборную после региональных соревнований, где взяла золото и привлекла внимание тренерского штаба. теперь я хотела не только бить её головой о шкафчик, а ещё и долго, со вкусом, отрезать ноги. никаких прыжков. никакого золота. ночью стало плохо. я перерыла все программы, оценки, всё, что могла найти об этой Яне и чувствовала себя пропущенной через мясорубку. потому что она была интересной. ещё лёгкой, сильной и очень усердной, судя по чистоте прокатов. всё ещё хуже меня, но до ужаса близко. к слову, на соревнованиях пока четверные не исполняла, поэтому и не дотягивала. я её убью. нужно было заняться взрослыми делами на выходном. например, присутствовать при переоформлении договора на аренду бабушкиной квартиры в одесском пригороде, потому что прошлый арендодатель, упс, умер. к нотариусу приходить в открытой одежде было бы крайне неприлично, поэтому снова приходилось умирать в платье и колготах. потом отец повёз меня обедать. стало лучше: в кафешке был кондиционер и за сложными разговорами о том, как много теперь на мне ответственности, что теперь есть только мы, получилось ненадолго отвлечься. всё, что требовалось от моей тушки раньше — тренировки. теперь требовать от меня что-то было попросту некому, ведь отцу и на меня и на спорт было абсолютно посрать. но он скидывал деньги, как и новые квартиросъемщики, поэтому я могла тренироваться. тренироваться, пока не возьму олимпийское золото, а потом что потом? потом я добрые два часа вертелась в чужих руках, словно юла. ловкие руки Кати, молодой, коротковолосой и крайне талантливой стажёрки Виктора Юрьевича что-то закалывали, ужимали и замеряли. мой костюм на произволку планировался чёрным и блестящим, с перьями на рукавах и юбке. чёрный лебедь – трагичная роль, сложная. Викторовна говорила, что во мне больше агрессии, чем трагедии. не терпелось уже нацепить на себя этот костюм и шлифовать программу, шлифовать трагедию, пока я сама в неё не поверю. сделать это станет куда легче, если подмешать ярость, с которой выгрызается первое место. с этим проблем быть не должно. кусаюсь я больно.