золото

была бы возможность, я, наверное, трахала бы лёд. он достаточно груб, остр, холоден и любил меня явно больше, чем кто-либо. нет, может они и правда любили меня, но не жаждали. любовь без страсти — овсянка на воде без сахара и масла. каллорийно, тепло, но ощущения, будто жуёшь картон. наесться наедаешься, а удовольствия ноль. поэтому да, я бы обцарапала всё тело о ледяную крошку и сдохла от переохлаждения, но трахала бы лёд. кваксель получался. с каждым днём, часом, да даже минутой я падала меньше, прыгала выше и сильнее, будто от этого зависела вся моя жизнь. наверное, дело в ярости, её у меня всегда было предостаточно, только желчь из зубов не текла, и то только потому, что я вовремя её подбирала. нужно было быть спокойной, уверенной и вежливой, как учила мама. и похуй, что я их всех вертела, что от девяносто девяти процентов окружающих меня людей хотелось блевать. по многим причинам, но, в основном, потому, что они меня не хотели. смотрели, но не видели, не трогали, не слушали, я никому никогда не принадлежала и никто не принадлежал мне. ни одна живая душа так яростно не признаётся в любви как фанаты. и даже они, маленькая группа людей, собравшихся вокруг моих медалей на региональных совернованиях, международных турнирах, юниорских и первом взрослом гран при (позорное серебро), не делали это как надо. слова обожания — хуйня, признания в вечной любви — хуйня, нежность — хуйня полнейшая. любить — это хотеть, владеть, брать, очаровывать и поглощать. лёд меня любил. я — его. лёд бросил её к моим ногам как жертвенного агнца, мол, держи, любовь моя, наслаждайся, и я была благодарна, потому что яна упала так, что чуть лицо себе не счесала. на секунду даже стало её жаль, потому что подняться девка смогла не сразу. упёрлась взглядом в лезвие моего конька, подняла голову, смотря так проникновенно, что подушечки на пальцах задрожали. судя по тому, что ещё минуту назад я старательно держалась в другом конце катка, она нехило так проехалась, чтобы пасть к моим ногам. это ж надо было так ёбнуться. руку я ей подавать не собиралась, но и не отъезжала, пока Троицкая поднималась на ноги. одежда теперь была вся перепачкана снегом, лицо краснючее, наэлектризованный хвост болтается за спиной. — не переломай себе все кости до начала сезона, Яночка. я дико извиняюсь. неистово. обычно сосредоточенный взгляд рассеялся, забегав по моему, наверняка очень непреветливому, лицу, но реакция не заставила себя ждать. как будто девка репетировала, как драматично подкатит ко мне, прокатившись на хребте, и выдаст: — у меня крепкие кости, можешь проверить, если так бесишься. конечно, абсолютно все заметили, что я её недолюбливаю. просто так, просто за то, что она катается, за то, что под ней лёд плавится как шестиклассница в руках старшака. все знают и она знает. стало даже немножко грустно. а где же это «ты интересная» в раздевалке и выеби-меня-тон голоса, неужели всё? я рассмеялась. боже, я кажется схожу с ума. яне было шестнадцать и это, блять, статья. я вот в шестнадцать считала себя такой взрослой, въебываясь на катке, а в тринадцать ещё взрослее. самой-самой особенной и «умной не по годам». классно было в это верить, особенно когда твоё самолюбие ласкает человека, старше тебя на добрых пять лет. я, кстати, так и не поняла, оставалась она на второй год или просто поздно пошла в школу, но Амина была в одинадцатом классе, имела при себе сто восемьдесят сантиметров роста, нехилую силу, заключённую в женственно-тонком теле и эти волосы. чёрные, длиннющие как пиздец, аж до поясницы, они всегда были идеально ровными, бестели и пахли как рай. короче, она была крутой, а мне было тринадцать. наверное поэтому её улыбка казалась такой сладкой, что я мечтала сцеловывать её до боли в губах. и каких размеров была лихорадочная подростковая эйфория, когда я смогла. сколько хочу, когда хочу, не надо было даже просить. она давала мне всё, что я желала, и брала то, что я давать не хотела. наверное, я пережила изнасилование. а может и нет. но было больно, даже кровило, а она говорила, что так всегда. это просто первый раз, птенчик. не знаю, в чём был кайф для неё, наверное, в слезах. она сцеловывала их с моих щёк, с подрагивающих ресниц. или в синяках, которые хризантемами расцвели на бёдрах. в школу я ходила крайне редко, но зависимость сформировалась очень быстро. больно, к слову, было каждый раз, но боже. пожалуйста, ещё. потом Амина выпустилась, но я до сих пор помню, как в последний день перед началом каникул, она привычно затолкала меня в кабинку школьного туалета и стала на колени. волосы её были всё такими же мягкими, цепкие пальцы царапали бёдра поверх полузаживших меток. можно хвастаться: эй, мне отлизали в школьном туалете в четырнадцать! только сейчас понимаю, какой это пиздец. так вот, яне было шестнадцать и на неё нельзя было дрочить. даже ради эксперимента, даже на прокаты. кто вообще на них фапает, боже, мама, под какой конченой звездой ты меня рожала. что лучше: это или наконец-то начать думать о дерьме, которое творилось в моей жизни? наверное, если бы я начала думать, то валялась бы в слезах. слёзы это слабость, слабость — лучшая подруга победы и её же злейший враг. такой себе лавхейт. начался август, до контрольных прокатов оставалось жалких полтора месяца, я исправно прыгала кваксель и ни разу за две недели не упала с других четверных. но каждый раз, выходя на лёд, хотелось себя кончить. только там я не чувствовала удушающего жара, голова остужалась, заполняясь непередаваевым запахом, стуком лезвий о лёд и бешенным сердцебиением. он был моей отдушиной, величайшей страстью и нежной любовью. было так хорошо, что аж плохо, потому что я ощущала, как меня ощупывают взглядом, шарятся под рёбрами и тканью тренировочных лоссин. только взглядов было достаточно, чтобы я умирала на льду в десять раз усерднее. я хотела позвать её на обед, даже порывалась. через пять секунд передумывала, материла, напоминала себе о соревнованиях, а ещё через десять — снова косила взгляд, готовясь подойти. в конце-концов, она была в резерве. я в зборной. с вероятностью восемьдесят на двадцать в том олимпийском сезоне нам пришлось бы схлеснуться только на гран-при, если вообще выпадут общие этапы или мы обе попадём в финал. а вот если яна обскачет меня в финале… это было уже страшно. теоретически, если мы не будем страшными соперницами на олимпиаде, я могу позволить себе обед. потому что сначала олимпиада, потом — вся жизнь. никакой учёбы, отношений, простигосподи любви, да даже домашних питомцев, ничего до олимпиады. но у меня был секс до олимпиады, и он ничего не портил. да, иногда удовлетворённость излишне расслабляла, но чаще благоприятно влияла на тренировки. окей, поняли. нужно было пригласить её на обед, постараться не убить и не напоминать себе о том, что мы соперницы. а то точно убью. убью и закопаю.