Четыре слова про любовь

– Всё, работайте. Майский, тебе что, особо приглашение требуется? – и, уже не так сухо – У тебя же допрос. – Да, Галя, конечно – спустя секунду томительного забытья, Сергей пришел в себя. Взмахнул легко рукой, кивнул и поднялся. Мозг уже работал в обычном режиме, судорожно вспоминая, кого и почему допрашивать, но подсознание ещё находилось во власти туманных фантазий, день за днём не дающих спокойно жить и работать, стоило только ей появиться на горизонте. Сергей всегда знал – он не хотел её любить. Ведь есть на свете сотни и тысячи девушек, с радостью бы связавших свою жизнь с бравым майором. Но его сознание затмила только она – полковник и доктор медицинских наук, Мастер спорта по фехтованию и скрипачка, награжденная орденом Мужества. Их отношения до Службы были не слишком близкими. Рогозина отдавала приказы, Майский выполнял. Только всё равно, как-то непроизвольно между ними протянулась тонкая незримая ниточка. Они уже были на пути к своей странной и неожиданной дружбе – строгая полковник и балагур-майор. Но пока Сергей ещё в упор не видел в Галине женщину. В их отношениях царило взаимоуважение, лишенное всякой романтики. А потом, уже несколько лет спустя, когда образ Рогозиной стал потихоньку размываться в памяти Майского – ибо она ушла со службы и преподавала теперь в МГУ – его пригласили в ФЭС. И их странные отношения с Галиной не только возобновились, но и вышли на новый уровень. Серёга влюбился. Поначалу он стремился отринуть эту мысль, запрещая себе даже смотреть на полковника и заводя бесчисленные связи. Но ни одна из девушек не могла и рядом стоять с ней, и майор рвал старые знакомства, окунаясь в новые, чтобы повторить разрыв. А потом попросту смирился и разрешил себе – смотреть и мечтать, надеясь, что со временем его чувства ослабнут и пропадут вовсе, ведь дураку ясно – им не быть вместе. Слишком разные. Однако память до сих пор услужливо хранила короткие и яркие, как вспышка молнии, воспоминания. О том, как он целует руку в миллиметре от своего лица. Как касается губами острых костяшек, которые держит своими большими ладонями. Как краем разума слышит это "Ма-айский!" с чуть растянутыми гласными и какой-то бесноватой интонацией. Он видит искорки в глазах Рогозиной и её улыбку. Отпускать ладонь полковника не хочется, но Сергей делает над собой усилие, опуская свои руки. Галина, одарив его напоследок своей улыбкой ещё раз, идёт дальше. Некоторое время Майский стоит в нерешительности, пытаясь осознать только что произошедшее. Рогозина пыталась показать ему, как делать хук. А он зачем-то поцеловал её руку, замершую как раз на уровне губ. Теперь надо только загнать всё в рамку шутки, подурачиться ещё немного, чтобы... Чтобы что? Чтобы она никогда не догадалась? Сергей с силой провел по лицу сверху вниз. Наверное, он совсем идиот. Наверное, надо ей во всём признаться: чтобы получить в ответ всё тоже "Ма-айский!", приподнятую бровь и хорошо скрытую боль. Ещё Сергей иногда вспоминает Новый год. Никогда не может сдержать при этом улыбки, а окружающие говорят, что он самую малость краснеет. Честно говоря, Сергею на это немного всё равно, он словно возвращается мыслями в тот вечер, когда легко коснулся щеки Галины губами, и снова ощущал теплую кожу совсем рядом с собой, и вдыхал тонкий аромат, и едва заметно дрожали его полуприкрытые веки. И взгляд Рогозиной, и ее легкая улыбка, кажется, даже слегка смущенная. Но было и то, что Майский вспоминал против воли. То, чего он всегда тайно опасался. Это случилось давно, лет наверное, десять назад, а он всё никак не мог забыть и отпустить насовсем. Тесная кабина скорой. Полковник, лежащая на реанимационном столе, с простреленным плечом. Врач, что-то судорожно делающий. И Майский, которого бьет озноб и холодный, липкий пот, который одновременно висит "на проводе" с конторой и Тихоновым, и одновременно шепчет тихо, сухими губами. – Галя, Галя, Галенька.. ты только не уходи, ты держись.. Рогозина сейчас в пограничном состоянии, так что вряд-ли она вспомнит, как судорожно держал её ладонь майор, как он несмело гладил её волосы и продолжал, словно заклинание, шептать. Где-то в другой жизни орало радио и сквозь шумы, помехи, резкие выкрики и какую-то сюрреалистическую тряску прорывался женский голос: Ты кончай такие штуки, Ты давай не подыхай... Мы с тобой увидим скоро, Как рождается земля.. Сергей с силой помотал головой, на миг борясь с искушением отвесить себе пощёчину. Кажется, секунду назад он сам чуть не скатился в тихую истерику – но сейчас все-таки нашел в себе силы собраться. Майский бережно провёл по здоровой руке Галины, потом наклонился и поцеловал уголок лба, протянув: – Галя... Женщина слабо кивнула, привлекая к себе внимание мужчины. – Ма-айский.. *** Оставалось только махнуть рукой, расписаться в журнале дежурного и уйти в вязкую, бесформенную ночь. Фигура в темно-сером пальто уже растворилась во тьме, Сергей же прошёл к своему мотоциклу, дорогущему Triumph Rocket III, и несколько минут просто сидел в темноте, даже двигатель не включая. Серая фигура почти исчезла, он даже не был уверен, что действительно видит Рогозину, а не плод воспаленного воображения. Но – показалось или нет? – она обернулась на миг. Майский вздохнул, поморщившись, надел шлем и вдарил по газу, устремляясь прочь от ФЭС, призрака своей любви и самого себя. Чтобы в мрачной холостяцкой квартире бросить размокать очередную пачку лапши быстрого приготовления, а самому сесть на диван и достать старую, потрепанную н гитару. То немногое, что досталось то ли от отца, то ли от дяди. Хотелось верить в первое. Гитара была старая, ещё советская, местами с потрескавшимся корпусом и стёртыми о струны ладами. Но что-то в ней такое было, что заставляло раз за разом бережно ухаживать, но играть крайне редко. В такие моменты, как например, сейчас, когда волосы упали на лицо, а пальцы зажимают совсем случайные аккорды. Он целовал её руку, её лоб и её щёку, но Сергею хотелось больше. Он хотел бы покрыть поцелуями всё это идеальное тело, от острых ключиц и яремной впадины где-то, чуть выше их соединения, до плоского живота с сильными мышцами. Он хотел бы обнимать её белую кожу, гладить обнаженное тело и раз за разом накрывать тонкие губы своими, горячими и жадными. Ещё никогда фантазии Сергея не были столь реальны – словно он действительно видел Рогозину такой. *** И новое утро, И новое небо... Я.. по асфальту шагаю, С тем, кого Сберечь не смогу. До остановки трамвая, Звенящего на бегу.. Где-то надрывался магнитофон, принося звук в открытую форточку. Неужели кому-то не лень громко слушать музыку в пять утра? Но, раз уж она проснулась, надо вставать. Рогозина мимолетно глянула на себя в зеркало, пока красилась. На миг замерла, вглядываясь в глубину отражения. Изменилась. Сильно. Даже не постарела, нет. Просто стала немного иной, при этом оставшись по большей части прежней. Наверное, в жизни надо что-то менять. Например, перестать убегать от собственных чувств и старательно не замечать ухаживаний майора Майского. Это раньше можно было с улыбкой наблюдать за его флиртом – неожиданно робким, и не верить, что он способен страдать из-за любви. А ведь теперь страдают они оба, так гордо отказываясь в этом признаваться, прячась за характером или бравадой, маскируя чувства в шутки и подколы. Да, они разные. Но лучше попробовать взлететь один раз, чтобы разбиться, чем вообще никогда не летать. Но было и ещё кое-что. Сергей не знал, что она вспомнила ту поездку в карете скорой. Майский же наивно полагал, что эта тайна только их с Иваном – ибо до ушей компьютерщика сквозь помехи рации доносился неразборчивый шепот майора. Тихонов никогда об этом не говорил, хватало такта. Они просто знали и молчали. А она вспомнила – не сразу, но всё-таки... Однажды, валяясь в постели с температурой, Рогозина вновь вернулась частью сознания в тот день. Только сейчас яркие красно-зеленые вспышки перед глазами неожиданно сложились в лицо Сергея, обрамленное растрепанной шевелюрой, а гул в голове – в тихий шепот на грани безумия, почти умоляющий, почти сорванный. Даже андеграундный гитарный бой прорывался сквозь марево забытья, и голос, женский и надрывный. Только вот слова ускользали из памяти, стоило чуть напрячься. Рогозина так и не сказала Сергею. Формально – потому, что не верила до конца в реальность этих воспоминаний. А на самом деле – потому, что и в ней зарождались чувства. Быть может, совсем другие, но всё-таки взаимные. *** Очередное дело раскрыто, и сотрудники расходились на удивление рано, в начале седьмого вечера. Майский, совершенно не зная, чем себя занять, обнимал ногами стройное тело любимого мотоцикла, одной рукой копаясь в телефоне, из которого торчал комок проводных наушников. Его чёрный "Триумф" блестел на предзакатном солнце, отражая искривлённую картину мира. – Красивый мотоцикл – непривычно задумчивый голос начальницы вывел Сергея из ступора. Борясь с желанием начать рассказывать, какими нечеловеческими усилиями он скопил эти три миллиона на него, и где он на нем ездил, и как... Но это не так важно. – Конечно – он широко улыбнулся, глядя на руку Рогозиной, поглаживающую пластиковый бок машины. И добавил, гордо улыбаясь – Могу научить ездить. Галина подняла глаза, улыбаясь в ответ. – У моего отца был мотоцикл – пояснила она – Днепр. Так что, водить я умею.. Вообще люблю мотоциклы, хотя давно не ездила. И она вновь улыбнулась чему-то своему, глядя на машину блестящими глазами цвета стали с искрами на дне. – В них есть ощущение свободы – понимающе кивнул Майский, присаживаясь на бок кожаного сидения и прикасаясь к рулю – Кстати, Галь. Не хочешь поужинать где-нибудь? Я знаю отличный ресторан.. – протянул майор. Уголки губ Рогозиной поползли вверх. Несколько секунд она смотрела на мужчину, потом кивнула. – А это мысль. – Ну, тогда садись – Майский перекинул одну ногу, сев на сиденье, как положено. Достал два шлема, один надел сам, другой протянул полковнику. Вообще, он не любил, когда его пассажиры (или пассажирки) имели из защиты только шлем. У самого Сергея имелось несколько тяжёлых и дорогих курток, позволяющих уменьшить травмоопасность. Но сейчас.. сейчас нет времени размышлять об этом. Он сказал только, повернувшись назад. – Держись крепче.. И получил в ответ сдержанный кивок. Уже после ресторана, когда они просто катались по вечерней Москве, останавливаясь в совсем случайных местах и разговаривая ни о чем, Галина поймала себя на мысли – как неожиданно легко оказалось с этим человеком. Просто общаться: о работе, о книгах, о музыке, и ощущать – что не такие вы и разные, как могло показаться. Сергей, сидящий на парапете, вытянув ноги, не мог сдержать улыбки невпопад. Рогозина... Одновременно такая привычная, настоящий полковник, а с другой стороны оказалось, что он ее совсем ее знал. Не знал, что у Led Zeppelin ей нравится альбом "IV", а Deep Purple предпочитает Iron Maiden. И много ещё таких деталей, и все бы ничего, но ведь ему тоже нравятся Майдены и "четвертый" альбом. Наверное, именно поэтому он всё-таки решился на непростительную наглость, неторопливо подойдя к Галине, стоящей вполоборота, осторожно положив ей руку на плечо и поцеловав прямо в губы на глазах редких прохожих. Веки Майского были прикрыты, но он чувствовал, что на его тело легли сильные женские руки. "Сейчас оттолкнет". Однако Рогозина просто продолжала так стоять, упиваясь поцелуем в волнующей полутьме. И когда их губы наконец разделились, а Сергей осторожно предложил, потирая переносицу: – Галь, а, – он чуть прикусил губу – А ты не хочешь поехать ко мне? Она кивнула. Огоньки в глазах дернулись, разгораясь ещё сильнее. Майский усмехнулся: казалось, звать перфекционистку-начальницу в холостяцкую квартиру, где в избытке имелись только три вещи: кофе, грязные носки и презервативы, было провальной идеей. Но Галина согласилась. А значит, надо действовать!