Четыре слова про любовь

Пройдет время – для кого целая вечность, а кому-то один миг – и время сгладит острые углы. Перестанет просыпаться в мокром поту Игорь Шустов, минуют редкие панические атаки Соколову и Лисицына, мешки под глазами программистов станут не столь видны. Но это всё случится много, много позже. А пока... А пока – кабинет в светлых тонах за стеклянной дверью. Большой стол и работающий экран монитора. Время на электронных часах неумолимо ползёт к трем часам ночи. Рогозина не спит. Рогозина всё ещё пытается работать, почти каждую минуту роняя голову на руки. Но раз за разом трет глаза – макияж уже почти исчез – и, расправив плечи, вновь смотрит на экран, не различая букв. Давно пора идти домой. Но в этом нет никакого смысла, пустые стены окончательно сломают её и без того надломленную волю. А если быть честным, то её дом, он здесь. В этом кабинете из стекла и пластика, в этом буфете, в этом морге и тире. Всего несколько лет понадобилось, чтобы собрать себя по кусочкам, вновь привыкнуть к званию, а не к научной степени в свой адрес и обрести новую жизнь, новую семью и новый дом. Но сейчас кто-то или что-то хочет нагло разрушить такую хрупкую гармонию, такое невероятное и почти невозможное удовольствие от каждого дня, от собственной силы и успехов. Кто-то безликий и серый, кто-то, скрывающийся за генеральскими погонами и шизофренией маньяка, кто-то... Где-то в глубине души она не хочет давать ему имени. Но разум побеждает. Только почему сейчас её сталь дала трещину? Именно сейчас, когда им так важно сплотиться, все бегут прочь. Брошенное Котовым оскорбление до сих пор жжёт нутро, раз за разом заставляя возвращаться мыслями в тот вечер, слишком неожиданно и резко, вырывая из реальности. И вот что странно: сколько всего она за свою жизнь наслушалась о себе, вспоминать страшно. Но именно это слово, из уст пьяного капитана, зацепило и не отпускало. Почему? Почему хочется вернуться назад, чтобы сказать что-нибудь в ответ? Может, потому что она с тех пор не общалась с Костей. А может, он всё-таки в чем-то прав? Что скажешь, товарищ полковник? Рука бессильно ударилась об стол, а зубы непроизвольно впились в нижнюю губу. Мир рушился, и земля под ногами дрожала. Неужели они не выберутся из этой передряги? Даже если она уже не знает, кому верить, а кому нет, за кого и против кого она дерётся, и... – Можно, Галина Николаевна? – одно она знала точно. Если что-то и осталось в новом мире неизменным, так это Иван Тихонов. – Ты чего так поздно? – получилось как-то через чур резко. Но сквозь резкость слишком явно читалась усталость. И еще бессилие. Тихонов – человек невероятно чуткий. Он осторожно положил лист с отчетом на стол и прежде, чем Рогозина решила извиниться за непрошенную сухость, спросил, ероша волосы: – Я невовремя? – Да нет – она поморщилась, покачав головой – Всё в порядке.. – и несмотря на все тяготы дня и жизни, давившие незримым грузом на сознание, она улыбнулась уголком рта, всего лишь на несколько секунд, но улыбнулась, глядя на Ивана. Кажется, его волосы достигли той длины, при которой их можно собирать в хвост, а футболку и джинсы не мешало бы обновить. Тихонов смущенно щелкал резинкой на своей руке, украдкой глядя на начальницу. – Иван – мягче сказала Галина, чуть задумавшись– Уже поздно, иди домой. Тихонов молчал. Как объяснить ей, такой железной и несгибаемой, что его дом отныне здесь? Что он самолично пошел работать сверхурочно, едва узнал, что ФЭС угрожает опасность. Вот и сейчас он просто мялся, постукивая пальцами по столу начальницы. – А вы сами почему не идёте? – наконец спросил он, не ожидая в ответ чего-то определенного. Но Галина только поднялась со своего места и выдохнула, наклонив голову. – Моё место здесь и.. да что я рассказываю. Ты же и сам все знаешь, наверное. – Знаю – он кивнул, давая полковнику пройти. Незаметно присел на край её стола, бросая на женщину редкие взгляды. И с удивлением отмечал, что она тоже сдала за эти долгие изматывающие дни Одежда сидит идеально, только кожа самую малость побледнела, наверняка теперь прохладная на ощупь, и изредка дрожащие пальцы. Взгляд остался твердым, но каким-то.. отчаянным. – Знаю. Конечно же знаю, Галина Николаевна. Поэтому и работаю допоздна, поэтому и засыпаю иногда на столе, поэтому и не иду домой. Рогозина вновь ответила только кивком головы и лёгкой улыбкой. Не удержавшись, провела рукой по пшеничным волосам, окончательно делая Тихонова прическу лохматой. Если окружающая действительность напоминает ей океан перед бурей, то Иван – это островок спокойствия. Хотелось всю жизнь стоять вот так, рядом с ним, буквально кожей ощущая его присутствие. Но женщину буквально разъедали изнутри самые мрачные предчувствия и ощущения, которые постепенно застилали разум. Требовалось кому-то выговориться, кому-то, внешне совсем другому, но внутри – по-настоящему "своему" – Ваня, если нас закроют... – тихо начала она, невольно подходя ближе. И сама поразилась, внезапно глядя на давно знакомые посещения. Как? Как могут закрыть их? Проверенных сотнями дел и передряг? Может, всё дело в бунтарском духе? В женщине-полковнике? В том, что кому-то перешли дорогу? Но в голове все равно не укладывалось. Тихонов тоже шагнул навстречу. И неожиданно коснулся её руки, вытягивая в реальность из водоворота мыслей. – Не закроют – так же тихо ответил он, глядя прямо в серые глаза. И неожиданно робко обхватывая тонкую женскую талию. Осторожно, даже не касаясь самого тела, только сцепив руки за спиной Рогозиной и ощущая, что острый женский подбородок лег ему на макушку, а тонкие руки оплели шею столь же аккуратно. – Думаешь? – вопрос не слишком нужный. Но Тихонов всё-таки ответил, вдыхая тонкий аромат духов, уже почти развившийся за день, но ещё хранящий свой отпечаток при такой близости. – Я не думаю. Я знаю. Тихий и мягкий смешок где-то сверху, невесомое поглаживание спины. А он просто продолжал стоять, веря: это странное объятие нужно не только и даже не столько ему. Оно нужно в первую очередь ей. Той, ради которой Иван пойдет хоть на край земли, хоть на работу в выходные. Той, которую ему любить – ну никак нельзя, слишком уж они разные. Но сердце само замирает, стоит Галине Николаевне зайти в лабораторию или буфет, обратиться к тебе или склониться над твоим компьютером. Раньше это злило или пугало, а сейчас.. сейчас стало частью жизни. Своеобразной привычкой. Читать между строк, говорить комплименты: тихо и несмело, но всё-таки говорить вслух. Вызывать ее улыбку и убеждать не беспокоиться за него. Смотреть вслед долго, чтобы быстро уткнуться в экран, едва она повернется лицом. Такая красивая и неприступная, что хотелось смеяться и плакать одновременно. Но ещё больше хотелось наконец вырваться из роли "мальчишки". Хотелось, черт возьми, чтобы она наконец различила за тощей фигурой настоящего мужчину. Рогозина всегда выделяла Ивана среди прочих. Она дала ему шанс на новую жизнь, не требуя взамен почти ничего, но он каждый день словно стремился отдать давний и давно уже закрытый долг. Тихонов, который стал так необходим ей сейчас, чтобы на несколько минут перешагнуть через свой железный характер и стальные принципы, забыться в приятно-волнительных моментах, вдыхать запах мужского геля для душа и ощущать под пальцами чужой загривок. Это нужно, как глоток свежего воздуха, дабы потом вновь собрать себя по кусочкам, стать прежней и забыть о старых шрамах – на день, на час, на три секунды. Это не просто нужно. Это ещё и приятно. Приятно видеть то, как любимый "мальчишка" становится сильнее, как идет дальше, несмотря ни на что, как подбирает слова и находит энергию, чтобы помочь не только себе, но и ей тоже. И уже совсем не кажется "мальчишкой". Галина привыкла держать – себя в руках, тело в форме, а ситуацию под контролем. Но вот именно сейчас главным оказалось не держать, а держаться: за Ивана и его маленькую правду. Она будет молчаливо благодарна ему за эти неловкие объятия всю жизнь. Не говоря ни слова, но им ведь не нужны слова. Они понимают друг друга и так – по глазам, по губам, по движениям рук. – Галина Николаевна, хотите кофе? И объятия распадаются, оставляя только мимолетный поцелуй на острой скуле. – Не откажусь. И они идут, чуть касаясь друг друга руками. Слишком разные и слишком похожие, чтобы быть просто наставницей и учеником, боевыми товарищами или безответно влюбленными. Они – куда больше. Они – одно целое.