Четыре слова про любовь

У Тани Белой в жизни в жизни была только одна действительно большая любовь – ещё с универа, когда тайно носила в кабинет Рогозиной букеты цветов, думая, что не засветилась на камерах. Когда пыталась научиться играть на гитаре, стирая подушечки пальцев, чтобы однажды, прийти под её окно, и спеть серенаду. И когда, робея, садилась с ней за один стол в буфете. Но гитара ей так и не далась, а подобных посиделок было слишком мало. Однако Белая – не из тех, кто сдаётся без боя. Она готова была добиваться Галины Николаевны всеми способами. В тот день, слишком много лет назад, где-то в далёком 2007-м, когда дверца её машины открылась, впуская в себя любимую наставницу, после долгих лет разлуки, сердце баллиста едва из груди не выпрыгнуло. Новая работа? Согласна ли она? Товарищ полковник, да с вами я – хоть на край земли! Конечно, она не сказала этого вслух, даже неожиданное желание смеяться подавила. Только улыбнулась, рассматривая Рогозину и ощущая тепло ее ладони на собственном плече. Кажется, впереди замаячила новая жизнь. И снова Галину иногда встречали букеты на столе, и снова Таня сидела в буфете, упиваясь мечтами. На какой-то миг она словно дала слабину – и понадеялась забыть Рогозину. Но нет, стоило полковнику появиться на горизонте, чувства вспыхивали с новой силой. Сначала Белая была уверена – для Галины Николаевны она всего лишь ещё один сотрудник, напарница "недоделанного киллера" Данилова в поле или "компьютерного гения" Ивана в лаборатории. Но тогда почему ей кажется, что начальница именно к ней относится теплее других? Это чуть смягченный тон, плохо скрытая улыбка, желание чем-то помочь, поддержать? Это "Танечка" от которого даже сквозь динамик телефона прорывалась какая-то осторожная забота? И Белая готова была на всё – даже поселиться в тире и лабораториях. Иногда, во время особо захватывающей работы, начинало казаться, что жизни вне серо-белых стен конторы и без незримого присутствия Рогозиной просто не существует. При такой жизни Татьяну иногда тянуло на красивые и безумные "подвиги". Например, на признание. Да такое, чтобы запомнилось – скажем, букетами роз выложить под окнами полковника фразу понятного содержания. Да, Белая знала адрес начальницы – несколько раз даже бывала в её квартире, ещё в студенческие годы, когда заносила курсовые. И всегда её встречали с мягкой улыбкой, приглашали на чай. Квартира у Рогозиной – какая-то неестественно чистая, с неизменным ощущением безопасности. Только здесь её могли выслушать, спокойно указать на ошибки и понять. Таня часто ловила себя на жгучем желании обнять тогда ещё преподавательницу, прижаться к ней и тихо прошептать три главных слова. Но каждый раз останавливала себя, делала глубокий вдох и виновато начинала прощаться. В ФЭС подобные фантомные желания возникали чаще. И раз за разом – успокоиться и пересилить собственную слабость, оставаясь просто подчинённой. Татьяна просто слишком хорошо представляла себе расплату за подобные действия. Наверняка это будет непривычно тихий голос начальницы, понимающая улыбка и какие-нибудь пустые слова о том, что есть мужчины лучше и достойнее, что у Белой ещё вся жизнь впереди, и прочее, прочее. Может, Рогозина даже позволит себя обнять или погладит по волосам. А потом наступит неизбежное отдаление. Ибо слишком высоки ставки, ибо Рогозина вхожа в МВД, а из-за этого служебный роман двух женщин обернется сплошными бедами. Но этого Таня никак не могла допустить, поэтому молча терпела, только совсем в редкие вечера, уже дома – кричала до хрипа имя начальницы, плакала и злилась, круша дешевую мебель. Галина Николаевна – имя её личному безумию. Но предать эту любовь, всё равно, что предать себя. Баллистик себя предавать не могла и не хотела. *** Сил не осталось. Спустя столько лет узнать, что любимый, обожаемый отчим оказался извращенцем, больным ублюдком и выродком, оказалось слишком больно. Белая даже не шевелилась, а коридоры ФЭС, по которым её бережно везла Соколова, слились в светло-серую карусель пятен. Только резко, на один только миг, выплыло из этого марева лицо. Его лицо. Казалось, она не отреагировала никак, но слёзы потекли, будто сами собой, а из горла (или откуда рвутся эти звуки?) вылетел тихий сип и всхлипывания. Эти неясные стоны сложились в бессвязные слова, а голова бессильно опустилась на грудь. Наконец, за пеленой слез показалось другое лицо. Слева... Или справа.. или вообще везде. Рогозина склонилась над коляской, в которой вынуждена была находиться Белая. Рядом маячила Юля, без лишних слов подав Галине шприц, которым полковник быстро и четко сделала инъекцию в исколотую руку Тани: вену ей, судя по всему, нашли не сразу, на локтевом сгибе растекался характерный синяк. Закончив, Галина начала что-то быстро говорить Соколовой, изредка обращаясь и к Белой тоже, прося не отключаться, зовя баллистика по имени. Девушка усиленно моргала, когда тонкие сухие пальцы осторожно стерли потеки слез с её лица салфеткой. Пелена с глаз спала и Татьяна с трудом, но сконцентрировалась на обращенном к ней голосе. Галина Николаевна оказалась прямо перед её лицом, сидящей на корточках и вытянув руки. Белая слабо кивнула полковнику, видя облегчение на обычно строгом лице. Рогозина ободряюще улыбнулась, взяв вялые ладони Тани в свои горячие руки. – Всё будет хорошо.. – на какой-то миг начальница уткнулась лицом в сплетение рук, и Белая запоздало ощутила, как тонкие губы быстро касаются её пальцев. В этом поступке крылось что-то нереальное, даже сакральное – слишком происходящее напоминало сон. Баллистик даже не могла уверенно сказать, что не спит на самом деле. Но Галина уже встала с неудобной позы, обошла коляску Татьяны и взялась за её ручки. Остатки энергии стремительно покидали девушку, но она держалась. Коляска ужасно раздражала её, с самого детства она питала к ним почти паническое неприятие. Но пока ещё Белая была слишком слаба, не чувствуя боли и собственного тела из-за целого букета анальгетиков и прочих лекарств. Голова наливалась свинцом, руки и ноги казались, напротив, ватными. Однако она едва заметно качала ногой из стороны в сторону. Это хоть немного успокаивало. Рогозина что-то кому-то говорила, когда Таня отключилась, чувствуя на одном из плеч горячую ладонь. Галина везла девушку в сторону жилых помещений и выхода – в ближайшие дни ее баллисту нужно набираться сил и постараться забыть о работе хоть на время. Помогая заторможенной девушке одеться, Рогозина судорожно соображала. В суматохе этого дня она уже не могла вспомнить домашнего адреса Белой – та несколько раз меняла жильё за эти годы. Можно, конечно, сходить в свой кабинет за личным делом капитана, но оставлять девушку одну даже на короткие несколько минут не хотелось. Иррациональный страх, хотя.. чем черт не шутит? – Танечка? – тихо позвала Галина, садясь напротив баллиста. Та медленно открыла глаза. – Да? – говорить было тяжело, успокоительные клонили в липкий сон. Даже образ Рогозиной не желал задерживаться в голове дольше пары секунд. – Ты не против сегодня переночевать у меня? – Конечно, нет – волосы падали на лицо, закрывая в миг заалевшие уши. Но даже радоваться такому повороту событий не удалось как следует, и Белая провалилась в очередной сон, улетая навстречу забытью. Галина погладила ее по голове и мягким темным прядям, двигаясь к выходу. И уже стоя на пороге ФЭС, Рогозина осторожно взяла Татьяну на руки, неся к машине и невольно поражаясь тому, как похудела девушка. Положив в багажник коляску, полковник завела мотор, ощущая его приятный, монотонный рык и сжимая руль. Несколько секунд прошло в оцепении, а потом машина мягко тронулась, набирая скорость. *** Внутренние часы упорно твердили: утро, вставай! На работу опоздаешь. Работа, работа... В этом слове что-то скрылось, что-то странное. Чтобы это узнать, надо только открыть глаза. Тело ощущалось в общем неплохо, мысли текли с привычной для Татьяны Белой скоростью. Не торопясь, девушка разлепила веки И чуть не упала с незнакомого дивана на подозрительно знакомый светлый ламинат. Это не её квартира. А ещё за окном, прикрытым лёгкой шторой, царит ночь. Наконец, с трудом оторвавшись от созерцания стен, Таня обратила внимание на то, что всё это время к ней обращался настойчивый женский голос, и Белая моментально вспомнила и его обладательницу, и то, где находится. – Как себя чувствуешь? – участливо спросила Галина, сидящая рядом с баллистом. – Нормально, – тихо ответила девушка, чуть пожимая плечами и глядя на начальницу из-под ресниц. Она попыталась присесть, но мышцы все ещё болели, и получалось это плохо. Но неожиданно Белая почувствовала сзади спокойную и сильную опору: Рогозина молча подставила плечо, чуть обнимая Татьяну за плечи. – Я отвезла тебя к себе– зачем-то пояснила полковник – Надеюсь, ты не против? Сейчас уже ночь, утром, если захочешь, отвезу домой. Повисла какая-то неловкая пауза, длившаяся не больше пары секунд, но Белой казалось, что минуло несколько вечностей, прежде чем она робко повернулась к Галине лицом, обнимая за шею и прижимаясь щекой к плечу, обтянутому только чёрной тканью футболки, и прошептала: – Г-галина Николаевна, я.. мне надо вам сказать, – совсем тихо, на грани слышимости, прерывисто дыша. Татьяна даже начала надеяться, что её никто не услышит, но ободряющие поглаживания по волосам твердили об обратном. В тот момент баллист даже не думала, что всё это слишком странно и сюрреалистично, что Рогозина и такая нежность – это вещи, прямо противоположные. Наверное, это просто такая болезненная форма привязанности, возможная только между начальницей и подчиненной, слишком близкими друг другу. Очередной рваный выдох – Просто.. просто спасибо за всё, что для меня делаете, и.. Конец фразы потонул в глубине глотки. Таня просто ощутила ещё один поцелуй, совсем невесомый.. Как в начале их работы, когда Рогозина могла и обнять, и по плечу похлопать, и разговаривать просто неформально... Только это всё никуда не делось – просто Белая уже не так остро реагировала, не искала смысла между строк. Привыкла. Как выяснилось, зря. Между тем накатывала ещё одна, последняя волна сонливости, и тело непроизвольно опускалось всё ниже и ниже, пока голова наконец не нашла мягкую горизонтальную опору. Колени Рогозиной. Осознание, что она делает, пришло с опозданием, и щеки баллиста, бледные в последнее время, зарделись. Девушка опасливо глянула вверх, пытаясь приподняться на локте. – Вы извините, я сейчас.. Тихий, необидный смешок. Галина запрокинула голову. – Да ладно. Лежи, если удобно. – Да нет, что вы.. вы и так много сделали, и, Галина Николаевна, вам же самим неудобно.. – Ерунда – начальница только небрежно отмахнулась,положив руку на плечо баллиста. Сегодня такая ночь, когда можно всё: даже приоткрыться немного тайно обожаемому человеку, всего лишь на одну ночь, которую они обе будут помнить... Наверное, чуть дольше, чем всегда, но о которой никогда не заговорят вслух – Я все равно не усну. Таня прикусила губу, не зная, что ответить. Она ощущала смутный укол вины, ведь это из-за её самовольного расследования всё обернулось вот так. Поэтому девушка просто погладила острое колено, пробормотав тихо: – Извините, Галина Николаевна.. если я приношу вам неприятности. Извините. Но она уже не слышала ответа, столь же тихого и задумчивого: – Главное – не проблемы. Главное – их исправить. Пока у тебя получается.. Свет больше не горел, комнату освещал только бледный свет окна. В такой атмосфере было хорошо и практически необходимо заниматься самокопанием. Сколько раз она пыталась убедить себя, что если и любит Татьяну Белую, то только как верного товарища или младшую сестру? Сколько раз зарекалась держать дистанцию и сколько раз срывалась? Галина всегда была против служебных романов. Или, как минимум, до тех пор, пока не влюбилась сама. Но наивно полагала, что чувства с годами утихнут, ведь уже долгое время они с баллистом не о чем, кроме работы, и не говорят.. а потом на столе оказывался очередной букет, и даже проверять не требовалось, чей. Только один раз он был от Данилова, три – от Майского и Тихонова, ни разу – от Круглова. Хотя когда-то между ними и правда была искра, но сейчас она точно потухла. Но вот цветы от Тани уже потеряли свой счёт, и это было так мучительно-приятно, так странно и горько, что полковник могла несколько минут просто смотреть на букет, механически поглаживая запястье. Но им не быть вместе – Рогозина просто представить себе подробного не могла. Не представляла, что говорить, как себя вести и что делать. Даже в её недолгом браке Галина так и не научилась проявлять ласку по-настоящему. Может, потому, что не любила так сильно и мучительно, как сейчас? Женщина просто не могла видеть своего баллиста в таком состоянии – разбитую и морально, и физически. Белой требовалась профессиональная помощь, а Рогозина подходила просто идеально. Да и роли врач-пациент сделали свое дело, только её "профессиональная поддержка", кажется, зашла слишком далеко. Хотя, какая разница? Если завтра всё станет привычно-безнадежно, почему бы сейчас, в ночной темноте и тишине, не проявить и другую половину своей личности, даже не половину – какую-то сотую часть – и просто погладить опущенные плечи Тани, слушая её тихое дыхание. *** Утро началось как-то резко, в этот раз воспоминания никуда не девались – и Белая не удивилась, когда сквозь марево мышечной боли в спине ощутила призывное похлопывание по спине. – Доброе утро – Рогозина выглядела.. как обычно. То есть, с привычной полуулыбкой потрепала Белую по плечу и задумчиво посмотрела на свою квартиру: – Какое-то тебе будет необходима медицинская помощь. Инъекции анальгетиков, перевязки.. Девушка молчала. Она и сама знала об этом, но пока ещё не задумывалась серьезно. – Если хочешь.. я могла бы помогать тебе с этим. Некоторое время. Пытаясь сохранять ещё какие-то границы, Рогозина присела рядом с Белой. Некоторое время та молчала, только потом неожиданно обняла начальницу, не думая ни о чём. Она, неожиданно для себя, решилась. Будь что будет, даже если придется покинуть эту квартиру раз и навсегда, сменить работу, забыть и забыться. Белая прошептала, вновь краснея: – Знаете, мне надо вам сказать, я.. я люблю вас. И слепо потянулась губами вверх, готовая ко всему. Но точно не к тому, на её поцелуй ответили, мягко и осторожно, поддерживая руками.