Четыре слова про любовь

Ночь, улица, фонарь, аптека. Бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века – Всё будет так. Исхода нет. Рогозиной всегда нравилось это стихотворение, таящее в себе таинственную загадку. Пусть с последней строкой она была не слишком согласна, но стихотворение заставляло вспоминать какие-то неясные образы и места, где женщина никогда не была. Или в который раз задуматься о Ней... О той, которой Галина никогда не признается. Ведь у Антоновой муж и трое детей, но дело даже не в них. Полковник не умеет любить. Не представляет, что должна чувствовать или делать. Поэтому, когда раздается резкий и глухой стук – и стук ли? Звук такой, словно что-то с силой кинули – в дверь, Галина идёт открывать, чуть напрягшись, но совершенно не боясь. На пороге темной прихожей стояла, та, которую Рогозина даже вообразить себе не могла в столь поздний час. Не говоря ни слова, Антонова прижалась к опешившей женщине, но почти сразу отстранилась, скользнув к большому кухонному окну, встав спиной к полковнику. Резкие, дерганные движения и полное безмолвие насторожило женщину – Валя.. что.. что случилось? Антонова не поворачивала головы, когда полковник положила руку на её плечо. Волосы женщины, недавно подстриженные под каре, падали, закрывая лицо. Наконец, Валентина ответила, отнимая руки от щеки и резко поворачиваясь. – Он меня ударил. Второй раз. – Степа? Второй? Что.. – Галина хмурилась, сжимая руку в кулак, а патологоанатом продолжала, говоря для себя, в пустоту ночи, и только потом – для подруги. – А первый раз был пятнадцать лет назад. Тогда, после моего первого рабочего дня, после того скандала в морге, когда ты говорила, что он меня так любит. А он ударил, как только я закрыла входную дверь. До сих пор помню, как сползла по стене, как он замахнулся ногой.. прямо под ребра, ботинком. Галина дёрнула скулой и закусила губу до крови. Как? Как она могла так ошибиться, так просчитаться? Почему не разглядела в Степане тирана ещё тогда, когда только знакомилась с ним? Патологоанатом между тем продолжала говорить содранным монотонным голосом. Одна из её щек была красной, на ней алела маленькая царапина, как от ногтя. – В тот раз меня спасло появление девочек.. они как раз вернулись с какого-то своего праздника, ну, и поднимаешь.. мы как-то выкрутились. Степа потом на коленях ползал, извинялся, мы даже в Турцию съездили. И я, как дура – голос Антоновой ломался, становился выше. Галина молча обняла подругу, давая ей выговориться и молчаливо поддерживая. – Поверила, согласилась забыть! Вместо того, чтобы разорвать это все к черту, забрать девочек с Юрой, чтобы жить, наконец, спокойно, я... Галина сжала плечо патологоанатома сильнее, привлекая внимание Вали. – Тихо, тихо – прошептала она, обнимая подругу, чувствуя её пылающее лицо где-то выше груди, ощущая, как Антонова дрожит, обнимая её в ответ и на какое-то время замолкая – Ты не виновата, это.. это же психология, ты же знаешь.. – Знаю. Но никогда не думала, что.. – Валентина не закончила. Рогозина кивнула, осторожно освобождаясь из объятий, подошла к кухонному шкафу и достала маленькую, приземистую бутылку. Следом появились на свет две маленькие рюмки и нехитрая закуска. – Коньяк.. сыром? – прохрипела патологоанатом, пытаясь улыбнуться. Галина ободряюще кивнула, разливая коричневый напиток: Антоновой почти до краев, себе – на донышке. Выпили. Горло полковника обожгло, но дело было не в крепости напитка. Жгли воспоминания. Все в ФЭС знали, что полковник не пьёт ничего крепче шампанского или вина. Потому, что остальное неизбежно напоминало о Чечне. А там пили всё время. Пили до операции, пили после и даже во время. Чтобы не дрожали руки, чтобы забыться, или наоборот – сосредоточиться. Пили, чтобы ещё помнить: мы люди, и мы ещё живы. Но этот жгущий привкус алкоголя во рту ещё долго преследовал Галину во сне и наяву... Но сейчас перед глазами не встала колючая пыль, уши не заложило от близких взрывов и человеческих криков, в нос не бил запах крови, йода и рвоты. Шрамы затянулись. Она пережила это. Валентина опрокинула в себя напиток, никак не изменившись в лице. Скорее автоматически закусила подсохшим сыром, присела на стул. И, видимо, всё же вышла из странного ступора: на миг её лицо скривилось, она начала жевать энергичнее. За первым бокалом последовал второй и третий, и наконец, она рассказала. *** Вечер не предвещал ничего хорошего: погруженный в учебу Юра, постепенно отдаляющийся от семьи, девочки, предпочитающие общество подруг и шумные вечеринки. Но больше опасений вызывал Степан, какой-то тихий и подавленный в последнее время. Антонова иногда чувствовала спиной его долгие взгляды и невольно сердце пропускало удар. Что-то изменилось в их доме, стало каким-то принужденным: словно пятеро человек жили вместе лишь по инерции. Хотя.. она почти поселилась на работе, Юрка приезжает только на выходные, Лера просит снять им с сестрой отдельную квартиру. Валя с этим вообще-то согласно, но что скажет муж? Наверное, сегодня она с ним обязательно поговорит. Но разговора не получилось. Только чувство дежавю ударило в голову запоздало, когда женщина захлопнула за собой дверь, отсекая пути собственного отступления. Антонов стоял в полутемном коридоре, скрестив на груди руки и опустив голову. В несколько шагов пересек расстояние, отделяющее его от жены и с размаху, не говоря ни слова, ударил по щеке. Валя вжалась в стену, прижав одну руку к саднящей и горячей щеке. – Шлюха! – крикнул Степан, отскакивая от женщины и дергаясь в какой-то истерии. Слова рвались из него рваным потоком, который Антонова, всё никак не могущая прийти в себя от шока, старалась прекратить. Муж был уверен – она ему изменяла. Причем, всю жизнь, а в ФЭС вообще со всеми разом: с Тихоновым, Лисицыным, Кругловым, Майским, Шустовым, Белозеровым и Котовым, не смотря на то, что последние уже давно в конторе не работали. Он кричал, срывая голос, он бил кулаком о стену.. и он наступал. И Антонов уже замахнулся вторично, сердце Вали ушло в пятки, женщина приготовилась защищаться – хотя не знала, как поднимет руку на любимого пока ещё человека. Но неожиданно хлопнуло окно в дальней комнате, раздался короткий перестук шагов, и у входа в гостиную возник старший сын, Юра Антонов. Он продолжал улыбаться, пока его глаза не уперлись во взгляд матери. Худое лицо в миг ожесточилось. – Ты. Ударил. Мать? Казалось, Антонов-младший нарочно делал всё отцу наперекор. Слушал дет-метал, отращивал волосы и красил ногти. Он играл на гитаре в собственной комнате, доводя Степана до белого каления. А потом, после долгих ссор и криков, резал. Но не волосы, а руки. Юра рисовал депрессивные картины прямо на обоях, он влезал в квартиру через окно, потому что потерял ключи, когда переехал в общагу при колледже, он пробил тоннель в правом ухе, он... Он всегда любил мать. Валя понимала и принимала его, она перед родами прочитала кучу книг по воспитанию детей, только бы не повторить ошибок собственных родителей. И никогда не давила, всегда стремясь разобраться. Степа так не умел. Степа орал, заставлял подчиниться. И Юра убегал, проклиная себя. Парень уговаривал Валю развестись, но женщина только уклончиво отвечала, что подумает. И сейчас, Антонов-младший: тощий, длинноволосый гот, упрямо шел на отца, сильнее его раза в два. Ситуация накалялась, уже набрала в грудь воздуха Валентина, разделяя мужчин, вставая между ними, когда щёлкнула, открываясь, входная дверь. Пришли девочки. Лера – с длинными белокурыми волосами и подведенными глазами, Кристина – с короткой рыже-черной стрижкой, очками-консервами, в мешковатой куртке и фенечками на руках. Сестры больше не хотели выглядеть одинаково, каждая шла по собственному пути. Но они были едины внутри, а это оказалось главным. Они подбежали к Вале, что-то спрашивая, косясь на отца. Антонова что-то отвечала, а затем они вчетвером, словно сговорившись, вышли из квартиры, оставив Степана одного, словно недвижную статую. В пустой и погруженной в ночь квартире он рухнул на колени, обхватив голову и невнятно рыча от боли. Из его глаз против воли брызнули слезы, соленые и горячие. Волосы хлестали в лицо вместе с ночным ветром, перекрывая обзор. Тьма и редкие фонари ослепляли, сбивали с толку – наверное, поэтому молодые люди быстро потеряли из виду мать. Мелькнул на тротуаре её отдаляющийся силуэт, Юра крикнул что-то, но ветер относил его слова в противоположную сторону. Он даже не был уверен, что это именно Валентина. – Блин, ребята, садитесь ко мне в тачку! – Лера бросила свою сумочку на заднее сиденье, запрыгивая в собственное авто, купленное в честь поступления в универ. Катя моментально села рядом, Антонов устроился сзади. – А мать?! – поинтересовалась сестра, оглядываясь назад. Но тот неясный силуэт уже окончательно исчез, да и был ли он вообще? Юра пригладил волосы, пытаясь успокоиться. – Я думаю.. могу знать, где она. Куда она пойдёт. – И? – хором спросили близняшки, глядя на своего брата через плечо. – Она может быть у своей подруги, Рогозиной – подумав, сказал парень – Мне кажется, будет лучше, если мы оставим их сегодня и не будем вмешиваться. Поговорим завтра. Лера хмурилась, Криста просто нервно била пальцами по подлокотнику кресла. Вся ситуация смахивала на какой-то бред и фарс, хотелось ударить себя по щеке – и проснуться в привычной и спокойной обстановке. Но нельзя поддаваться таким настроениям, сейчас необходимо действовать. – Ладно, допустим. Но через полчаса надо будет позвонить Рогозиной и удостовериться.. – задумчиво ответила Валерия, положив руку на руль. – Тогда сейчас рули в общагу, переночуете у меня.. там, как пойдёт – пробормотал Юра, опустив голову на руки. *** Действие алкоголя оказалось странным: тяжелый туман в голове рассеялся, и патологоанатом наконец окончательно вернулась в реальность. Зацепилась взглядом на Рогозиной, и с удивлением обнаружила, что подруга так и не сняла деловую одежду: только пиджак висит на краю стула, а блузка более вольно расстегнута, рукава закатаны. Ясно. Опять живёт работой, опять глушит застарелую тоску ворохом дел, адреналином охоты и триумфом от закрытого дела. Валентина так не могла никогда: она непрерывно возвращалась мыслями к домашним проблемам, потом хваталась за основную работу, но продолжала разрываться надвое. В такие дни она брала сменного судмедэксперта, а сама занималась чем-то рутинным, чтобы руки делали, а голова работала сама по себе. – Ты над чем-то работаешь? – Да. Понимаешь, в нашем деле слишком много нестыковок, а версия с наследством слишком уж притянута. Жду результатов экспертиз, так что.. – Галина резко прервала себя, отмахнувшись – Да ладно, что мы все о работе, да о работе. Ты лучше скажи, что... Конец фразы потонул в агонии рингтона входящего звонка. Полковник нащупала корпус телефона в кармане жакета. – Это Юра Антонов – зачем-то констатировала она. Валя кивнула. – Да – Галина обращалась уже к своему незримому собеседнику. – Да, я с ней. Да, передам. Хорошо.. давай, крепитесь там. И, положив трубку, повернулась к Антоновой. – Юра с девочками переночуют в его комнате в общежитии. Сказали, чтобы ты не падала духом, и вообще.. – чуть заметно копируя интонации сына патологоанатома, произнесла Галина – Завтра с ними увижусь. Сегодня нам, наверное, стоит побыть друг без друга – устало ответила Валентина. И запоздало поразилась собственному решению: в другое время она никогда не оставила бы детей без своей поддержки, постаралась бы стать ещё ближе. Но дети выросли, да и она не может всё время быть сильной, так что.. Рогозина медленно обвела глазами кухню. Кто-то мог бы подумать, что её жилище круглые сутки находится в стерильной чистоте, но если бы, если бы... Она часто жила работой: повсюду лежали стопки бумаг, даже маленькая лаборатория имелась. И Галина забывала про сон и отдых, в горячке поисков сидя за необъятным письменным столом ночи напролет с кружкой кофе и бутербродом, даже одежды не снимая. Она неистово черкала в блокноте, иногда прорывая страницы, стучала по клавишам, листала страницы книг и отчетов, бороздила самые глубокие слои Интернета (спасибо Ивану). Рогозина упорно ищет след, поглощенная этим делом, словно хищник на охоте. Но, к сожалению или к счастью, такие дни бывают далеко не всегда. Иногда в свободный вечер наваливается такая меланхоличная апатия, что можно только сидеть на кровати, изредка глядя в окно. Бывает, что полковник гуляет часами в гордом одиночестве. В тихих, забытых скверах, стоя на засыпанной листьями и ветхим мусором. Там всё пропитано этой странной, совсем уже прошлой жизнью – не бунтарской юностью, и даже не войной. Здесь остались те отпечатки, которые так непонятно и волнительно щекочут в груди, зовут к неясным горизонтам и широким дорогам. Иногда Рогозина встречает редких прохожих, странников этого мира. Они молча кивают друг другу и расходятся каждый своим путём. Наверное потому, что мечтать о далеких берегах лучше в одиночестве. Галина вынырнула из абстрактных раздумий, когда её щека плавно съехала с подставленной под нее ладони. Тяжело вздохнула Антонова, силясь сохранить перед глазами четкую картинку. Но выпитый алкоголь брал своё, да и время неуклонно двигалось к рассвету. Рогозина встала, разгибая спину. Перед глазами продолжали стоять мутные – Ладно, завтра день ожидается тяжелый, так что ты ложись в спальне. – А ты? – тихо, но твердо спросила патологоанатом. Она знала, что ради друзей Галина будет терпеть неудобства, но пользоваться этим казалось женщине просто свинством. – Я ещё поработаю. Ты отдыхай.. – отмахнулась полковник. Но и на её лице поселилась усталость: лоб расчерчен тонкой вертикальной складкой между бровей, щеки запали, обтягивая скуловые кости, под глазами залегли тени. – Какая работа, Галя? Ты же заснешь на столе – женщина только улыбнулась, пожав плечами. – Кровать всё равно одна.. Возможно, Антоновой показалось – или на щеках полковника действительно вспыхнул слабенький румянец? – Значит, будем спать вместе – сама улыбаясь своей нелепой фразе, возможной только в таком, нелепом и грустном положении полупьяного ночного разговора. Галина притворно закатила глаза, дерганно посмеиваясь. Чуть хлопнула Антонову по плечу. – Хорошо, значит, я в душ. *** Полуторная кровать казалась слишком тесной для двоих женщин, которые сперва упорно не хотели влезать в чужое личное пространство. Но потом что-то между ними пошло не так, и Валя совершила странный рывок вперед, утыкаясь куда-то в твердую женскую грудину, наконец-то обнимая кого-то действительно близкого. И Галина, отчаянно надеясь, что делает всё незаметно, оставила на блондинистых волосах легкий отпечаток своих губ. Она так и заснула, одной рукой держась за мягкие, опущенные плечи, глядя в давно знакомое лицо, скрытое уютным мраком. *** А потом Валентина стала появляться в квартире Галины всё чаще и чаще, по поводу и без. Это безумно радовало, это волновало, это заставляло балансировать на грани между дружбой и признанием. Но Рогозина не представляла себе, как именно должна признаваться. Чутьё на уголовников, на ложь и недоговорки в этот раз ничем не могло помочь: Рогозина не могла чувствовать своего партнёра. Не знала, как поступать, что говорить, как сближаться. Не умела, не хотела – не важно. Просто не получалось. Даже с мужем они могли неожиданно замолчать посреди оживленной беседы, когда всё стремилось к романти́ку и горячей ночи – а они сидели, бессмысленно вспоминая сказанные только что фразы, даже друг на друга не глядя. Зато такое молчание казалось хотя бы понятным. А вот на своём единственном свидании с Кругловым... Честно говоря, даже это свидание получилось скорее потому что "Ну-у, было бы интересно, Коля человек неплохой.." Только между ними не пробежала та сверхъестественная искра, то странное чувство за гранью понимания. А может, это любовь к Антоновой, болезненно разросшаяся и всеобъемлющая, давала о себе знать. Только шутки Круглова казались глупыми, его истории – скучными, а сам он.. так и остался просто "неплохим". Выйдя из ресторана, они разъехались каждый к себе. Больше между ними ничего так и не случилось, и даже сплетни в коридорах ФЭС казались бледными и ужасно надуманными. С Валей все случилось иначе – должно быть, многолетняя трепетная дружба не прошла даром. И когда патологоанатом в очередной раз переступала порог дома Галины, демонстративно скрывая что-то за своей спиной, была встречена широкой улыбкой. Не говоря ни слова, Валя почти прыгнула вперед: жадно обнимая, повиснув на шее слишком родной начальницы. – Знаешь, мне не хочется возвращаться в пустую квартиру.. – тихо шептала она, горячими губами дотрагиваясь до щеки с молочной кожей – Знаешь, я.. можешь, конечно, делать что хочешь.. но мы же обе знаем.. просто будь со мной, ладно? И отстранилась, вопросительно глядя снизу вверх своими изумительными огромными глазами. Рогозина только усмехнулась, вновь прижимая блондинку к себе. Да, это ей подходит. Ведь, если не умеешь любить – можешь просто быть рядом. Чтобы однажды, потом когда-нибудь выпалить эти заветные три слова: с кольцом и на одном колене. Может быть. А может, прошептать на диком берегу озера из их прошлой жизни. Это случится, обязательно случится – думала Галина, жадно целуя чуть пухлые приоткрытые губы, сжимая в руках роскошный букет цветов. Потому что, если не умеешь любить – когда-нибудь всё-таки научишься.