После мрачного воскресенья

Вена, как и многие города Европы, подверглась бомбежкам. Самолеты американцев часами висели в небе, город горел. Рушились дома. Над городом стояло зарево. Все это было страшно и безумно. Рука человека поднялась варварски и бессмысленно на красивейший город, чтобы изуродовать его. Неужели оттого, что Венская опера превратится в руины и будет сброшен с пьедестала памятник великому Моцарту, армия наци станет слабее? Разве Моцарт и Бетховен не принадлежат всему миру, не являются гением всего человечества? Собор святого Стефана, Шенбрунн, церковь святого Карла, шедевр барокко ― уничтожение их не является ли жестокой бессмысленностью? Пока люди сидели в бомбоубежищах, на улицах рвались бомбы и горели дома, улицы были черными от дыма. А святой Стефан стоял. Легко, радостно и вдохновенно на скрипке играл Иоганн Штраус на своем каменном пьедестале в городском парке. Старик Брамс спокойно сидел в своем уютном каменном кресле. Вена выстояла, от Флоридсдорфа до Зиммеринга, от Венского леса до Лобау. Второго апреля прекратилась бомбежка. Стояла тревожная тишина. Наци пытались скрыть, что советские войска пересекли границу Австрии и быстро продвигались к Вене. Будапешт к этому времени был жестоко искалечен уличными боями, наци упорно цеплялись за каждый переулок этого города. Фашизм был еще не побежден, но смертельно ранен. Венцы танцевали на улицах и в городских парках. Играли шарманки, звучали вальсы Штрауса и Легара. Среди развалин пепла звучали «йодли» ― чудесные народные песни. По горам карабкались туристы, и в Венском лесу было полным-полно больших семей, расположившихся у обрыва над Дунаем, чтобы провести здесь воскресный день. Ранним утром, когда солнце поднималось над Веной и проснувшиеся птицы своими песнями приветствовали рождение нового дня, черный автомобиль, сверкая боками, петлял по Рингштрассе, затем, выбравшись на пригородное шоссе, машина довольно долго ехала по направлению от города и остановилась возле чугунных тяжелых ворот у венского кладбища. Поразительный памятник жертвам первой мировой войны, усыпанные живыми цветами могилы венских композиторов ― Моцарт, Бетховен, Шуберт, Брамс, Штраус. Небольшая поляна, поросшие травой холмики с деревянными крестами и жестяными табличками. Звонкий и одновременно мягкий голос зовет: ―Матеуш! Иди сюда! На этот зов бежит маленький мальчик пяти лет. Он одет в коричневые замшевые штанишки, рыжую мягкую курточку и коричневые ботинки на толстой подошве. Мальчик так торопится к маме, что с головы его падает шапочка и ветер подхватывает его длинную черную челку. Мгновение, и он оказывается на руках у отца. Андраш прижимает к себе сына и подходит к жене. Тереза опустилась на колени возле одного из холмиков и тихо сказала: ―Я нашла его… Она плачет безутешно и горько, так что ее муж не может сдержать слез и поспешно вытирает глаза. На табличке, прикрепленной к кресту, написано: «Матеуш Чепик. Погиб в 1944». Андраш прячет лицо в тепле притихшего малыша, крепко обнимавшего его за шею. Тереза гладит траву руками и молчит. Они очень долго искали своего друга, и до последнего не ожидали, что найдут его вот здесь. Каждую неделю Тереска ждала, что придет письмо, ждала его от друзей, ушедших на фронт, от родителей, от самого Матеуша, но шли годы, а никаких вестей не было. Лишь недавно, благодаря помощи от правительства, Андрашу удалось узнать судьбу друга. Специальный комитет сообщил в официальной бумаге, что разыскиваемый рядовой Матеуш Чепик погиб смертью храбрых, защищая Вену, и посмертно награжден медалью «За отвагу». ―Надо будет поставить хороший памятник, ― сказал Андраш, поднимая жену с земли, ― мы теперь знаем, где он. Мы будем часто к нему приезжать. ―Да… надо сообщить его родителям. ―Конечно. Пойдем, Тереза. ― Андраш повернулся и протянул руку сыну. Мальчик сидел на коленках у холмика и гладил пальчиками василек, один единственный, выросший среди густой травы. ―Пойдем, Матеуш, у нас с мамой появились очень важные дела. Они обернулись, уходя, и хранили молчание всю обратную дорогу до дома. Иногда Андраш бросал взгляд в зеркало заднего вида, чтобы удостовериться, что его жена и сын чувствуют себя хорошо и что они в безопасности. Через неделю семья Аради была в Венгрии. Миссия, которую им необходимо было исполнить, была непосильно тяжелой: они ехали к родителям Матеуша. А еще Тереза соскучилась по своим, и Андраш надеялся найти могилу господина Шабо и побывать у Илоны. Тяжелая предстояла поездка, но маленький Матеуш был отрадой для всех, переживавших горечь потери. Квартира Терески была цела и невредима, даже ключ по привычке был найден ею на верхнем косяке. Покрытые слоем пыли столы, старинный диван, книжный шкаф, альбом с фотографиями ― вещи, которые помнили прикосновения пальцев юных друзей, тогда неразлучных… Все здесь навевало отчаянную грусть. Квартира Андраша была занята кем-то, новые хозяева были удивлены неожиданным появлением бывшего жильца, но без разговоров согласились отдать две картины, так и висевшие на стенах. Андраш нашел и папку консерваторского профессора, и фотографию своей мамы ― все эти драгоценные для него вещи сберегли нынешние хозяева. Якоб и Юлия Журавка не выпускали из объятий внука, и ни за что не захотели с ним расставаться, выпросив, чтобы родители оставили его хотя бы на пару дней в деревне. И теперь Тереза и Андраш, словно очутившись в прошлом, бродили по Будапешту, как паломники, навещая памятные места. Уличное кафе работало, и кресла в нем были такие же точно ― плетеные, и кофе подавали, как и раньше. В саду птиц стало поменьше ― многие не пережили голода, серые журавли, однако, бродили по болотцу и низко взлетали над землей, перелетая с место на место. Мост над Дунаем был поврежден бомбами, и как остов скелета торчали из него железные прутья и проволока. На кладбище без труда удалось найти могилу Илоны, и когда Андраш увидел ее, то невольно обернулся к Тереске. Поразительно…, но могила была ухожена. На ней лежал свежий букет цветов, так что Андрашу пришлось подвинуть его, чтобы положить рядом тот, что принес он. Вечером над городом стояли звезды, воздух был теплый, прозрачный, словно вымытый дождем, на влажном тротуаре лежали обрывки газет и листьев. Андраш держал Тереску за руку, они шли по центральной улице Будапешта. Сколько раз он проделывал эту дорогу, от остановки трамвая до ресторана «Шабо», и вот опять… Сердце его стучало с перебоями, руки дрожали. Еще чуть-чуть, и они увидят то место… Что их ждет? Последнее, что видели они ― черный выгоревший провал в стене. «Ресторан Шабо». Вывеска была прежней. Огромные стекла-витрины блестели. На двери звякнул колокольчик, когда они вошли внутрь, ступая на ватных ногах. Остановившись посреди зала, они оглядывались, до конца не веря, что ресторан жив. ―Прошу вас, проходите, ― незнакомый официант настойчиво усадил их за столик и положил перед ними меню. ― Я подойду к вам через минуту, выбирайте, правда, ресторан не может похвастаться изобилием блюд, в Будапеште все еще тяжело с продуктами. ―Подождите, прошу вас! ― Андраш с силой удержал руку молодого парня, немало удивившегося. ― Скажите, кто владелец ресторана? ―Как кто? Господин Шабо. Вы должны были видеть вывеску, название… оно никогда не менялось. Что-то в лице этого мужчины заставило официанта извиниться и поспешно уйти за штору, в маленький коридорчик, потом постучаться в дверь кабинета… ―Господин Шабо, там, в зале пара. Они спрашивали владельца. Когда я сказал о вас, то они выглядели, как громом пораженные. Ласло выскочил в зал, отпихнув с дороги официанта. ―Андраш!! В это невозможно было поверить, никому из них троих. И Ласло стискивал Андраша, а тот обнимал Ласло и оба они смеялись и плакали одновременно. ―Боже мой… Андраш… Господин Аради ― величайший из композиторов современности, в моем ресторане! ―Ласло! Мы думали, что ты погиб тогда ― мы были здесь, я и Тереза, и Матеуш, мы видели пожар, мы искали тебя дома… ― Значит, мы разминулись, ― улыбнулся теплой улыбкой Ласло, пожимая пальцы музыканта. Он попросил официанта накрывать стол и заговорщицки подмигнул и что-то шепнул на ухо молодому парню. Через пять минут на столе был просто роскошный обед, а господин Шабо встряхнул бутылку из черного стекла: ―А? Проклятые наци не добрались до моего подвала! Таких вин не было и у Гунделя, нет и теперь ни у кого в Будапеште! Вам, фройляйн, я задолжал торжественный обед и сейчас надеюсь исправить это! С громким хлопком открылась пробка, и Ласло готов был разливать пенное вино по бокалам, но его остановила улыбка Андраша и загадочные в своем счастье глаза Терезы. ―Ласло, вина нам нельзя, извини. Глаза Ласло невольно скользнули по фигуре женщины, рука его замерла на миг, а потом он налил до краев два бокала и поднялся: ―Боже… боже… я поздравляю! Значит, маленький пианист? Тереза рассмеялась: ― Маленький пианист у нас уже есть, надеемся, что это девочка. У Ласло дрожала рука, но все же он осушил свой бокал до дна и уселся, подперев подбородок ладонями. ― Госпожа Тереза, вас не узнать. Я помню, какая вы были тогда, в ночь смерти Илоны. Я не мог поверить, что на первых полосах газет ваши смелые репортажи, тогда вы казались мне ребенком. Теперь вы такая красавица… Андраш, как вы? где вы? почему раньше не приходили?! Ты стал знаменитым, а ведь мы всегда в тебя верили! Андраш покачал головой, сомневаясь, что так просто можно рассказать обо всем, что им пришлось пережить. И коротко ответил: ― Мы живем в Австрии. Я работаю в Венской опере, сочиняю музыку, играю, ― он говорил об этом так, будто сбывшиеся мечты уже стали для него чем-то обыденным. ― А Тереза пишет, как и раньше. ― Новости, грабежи, убийства и политика? ― пошутил Ласло. ― Нет, что вы, господин Шабо, ― улыбнулась Тереза, ― этого хватит… Я пишу о культуре: выставки, концерты, открытие памятников после реставрации. ― Она нашла свою тему, ― добавил Андраш, улыбнувшись и с гордостью взглянув на свою жену, так, будто ее успехи волновали его гораздо больше, чем его собственные. Ласло сделался вдруг печальным. Он умолк, глядя в бокал, как в его прозрачных стенках играют кроваво-алые блики. ― Господин Шабо, как ваши дела? ― Андраш дотронулся пальцами до его руки. ― Как вам удалось сохранить ресторан? ― Удалось, ведь это единственное, ради чего я живу на свете… Но по сути он не мой теперь, мне не принадлежит: он в собственности банка, во время войны ресторан был полностью уничтожен, я взял огромные кредиты, чтобы его восстановить, но вот видишь, ― он махнул рукой туда, где раньше стоял рояль, ― рояля нет. Ласло горько усмехнулся, вспоминая тот день, когда рояль был куплен, установлен, и Илона ― красавица Илона, касалась его черно-белых клавиш. А потом… появился Андраш и «Мрачное воскресенье», лишившее ресторан мира. ― Господин Шабо, ― Андраш вновь тронул его за рукав безупречного черного пиджака, ― в любом ресторане должен быть рояль. Ласло поднял глаза и вытер мелькнувшие в них слезы. Тереза достала из сумочки толстый конверт и передала его в руки Андраша. ― Это гонорары за «Мрачное воскресенье». Мы не притрагивались к этим деньгам, ― Андраш вложил конверт в руки Ласло, ― возьмите, они принадлежат ресторану. Ласло, ты помнишь, как сказал мне: «Теперь ты должен играть его каждый вечер и без авторского гонорара»? Ласло, пожалуйста. Ведь в каждом уважающем себя ресторане должна звучать музыка. Ласло медленно поднял глаза и дотронулся пальцами до пухлого конверта, потом отдернул руки: ― Нет, Андраш, я не могу их взять, это твои деньги. ― Господин Шабо, не отказывайтесь, ― сказала Тереза, ― Андраш всегда помнил о вас, о том, что вы с госпожой Илоной сделали для него. Выкупите ресторан, ведь он ваш. ― Он ― моя жизнь, ― пробормотал Ласло, и вдруг добавил, ― Андраш, а знаешь, я разгадал, о чем хотела сказать твоя мелодия. Она говорила о том, что даже самое мрачное воскресенье, самое страшное и длинное воскресенье, наполненное тенями и страхом, слезами и ужасом, когда-нибудь закончится, чтобы уступить место новой счастливой жизни.