После мрачного воскресенья

Пятница пришла ровно в срок, и утро ее было словно утро понедельника или вторника. В общем, этот день ничем не отличался от любого другого дня. Тереска еще спала, когда Андраш вышел на улицу, закрыв за собой дверь на ключ. Проснувшись и не обнаружив Андраша, она достала блокнот. Девушка стала писать химическим карандашом, пока страницы не стали целиком усеяны фиолетовыми буквами. Потом ей стало тревожно, она вскипятила чайник и снова стала ждать Андраша, поглядывая в окно. Когда ожидание стало невыносимым, Тереска сунула ноги в туфли и собралась идти на его поиски. Но идти ей не пришлось: Андраш с охапкой бордовых с белыми прожилками тюльпанов уже стоял на пороге. Тереска повисла на нем, одновременно браня и обнимая. ― Извини, что заставил волноваться, ― сказал он, улыбаясь, ― но в городе творится черт знает что ― чтобы достать эти цветы мне пришлось обежать пол-Будапешта, наш рынок закрыли, торговцев нет, а те, что остались, продают свои товары из-под прилавка в десять раз дороже, чем было вчера. Тереска спрятала лицо в букете. ― Тюльпаны осенью… ты ездил за ними в Голландию? ― Если бы я не нашел их в Будапеште, то поехал бы в Голландию. — Вот и пятница, — сказала Тереска, не расставаясь с букетом и пряча в нем нос, — как думаешь, нам удастся дожить до пяти вечера? Было непонятно, шутит она или говорит серьезно, и Андраш попытался поддержать ее, пусть и фальшивое, бодрое настроение. Он поцеловал ее в макушку и, отправившись на кухню, вытряхнул из коричневого бумажного пакета целое состояние: сыр, ветчину, хлеб, апельсины… Тереска замерла, глядя на это богатство, а потом рассмеялась: —Ты точно ездил за границу! Или реквизиция тебя не касается? Она схватила апельсин и поцарапала его ногтем, невероятный аромат распространился вокруг нее. Тереска почувствовала, что этот запах возвращает ей оптимизм и уверенность в том, что, по крайней мере, сегодня ничего плохого с ней не случится. И бог хранил ее и Андраша. Им удалось дожить до назначенного часа, проводя, отпущенное госпожой Славик, время в веселом приготовлении обеда, не менее веселом его поедании и ничегонеделании. Андраш играл для Терески детские пьески, с удовольствием глядя на то, как она смеется. Способность смеяться в то время, когда твоя фамилия стоит в первом ряду осужденных на «ликвидацию», поражала и восхищала Андраша. Он заглядывал в глаза Терески, пытаясь понять, что это — ее веселость: просто желание приглушить страх или на самом деле дикая сила воли. «Тореадор. Отчаянный, бросающийся на быка в тысячу раз превосходящего по силе. Но нет, никто не сможет побороть Тереску, которая обладает невероятной, немыслимой силой духа», — так думал Андраш, любуясь искорками в ее глазах. Кто знает, что она чувствовала на самом деле. Наверное, Тереске, как любому нормальному человеку, было страшно, но ее удивительная способность здраво рассуждать в любой критической ситуации, как всегда выручала. —Андраш, — заявила она, — я подумала и решила: Матеуш прав, здесь оставаться нам нельзя. Ресторана нет, газеты нет. Мы с тобой безработные и в ближайшем будущем, когда кончатся деньги, нищие и бездомные. Сегодня, — девушка на миг опустила ресницы, и голос ее дрогнул, — если все пройдет нормально, у меня будет новый паспорт. Это значит, что я смогу передвигаться без опасения быть задержанной этими… Мы уедем к родителям. Андраш не мог не заметить, как изменилась, пусть и на краткий миг, Тереска, говоря «если все пройдет нормально». Это значило, что весь этот день они жили надеждой на лучший исход, но вполне вероятным был другой вариант. Рита Славик — человек, который видела паспорт девушки, видела ее фамилию, она была государственным служащим и была обязана выполнять приказы властей, в том числе и полиции. Если тот список, о котором говорил Матеуш, уже у нее… их будут ждать в магистрате. —Если все пройдет хорошо, то мы поедем к твоим родителям, — сказал он, придавая голосу как можно больше уверенности и спокойствия, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди. На часах большая стрелка неумолимо приближалась к пяти. Тереска, непохожая на невесту, забралась к нему на колени и крепко обняла. Возможно, им оставалось полчаса. Жизни и друг друга. —Если что… знай, что я люблю тебя и я не жалею, что не уехала вчера, в любом случае, жизнь без тебя не имела бы смысла. Андраш не чувствовал себя женихом. Все, что происходило с ним последние недели, навсегда изменило его представление о мире. Смерть близких и невозможность играть на сцене стала точкой отсчета новой, несчастливой, бессмысленной жизни, с которой можно было смириться, продолжая жить по инерции, не думая о завтрашнем дне, сейчас жизнь напоминала водоворот, засасывающий в неминуемую глубину и несущий гибель. Андраш не мог понять, как, почему, когда он и все, кто его окружал, попали в его воронку. Неужели все это — «Мрачное воскресенье», их общий злой рок — его, Илоны, Ласло, Терески… Девушка улыбалась, как ни в чем не бывало, строила планы на завтрашний день, будто в самом деле веря, что им уже ничто не угрожает. Они поглядывали на часы и оттягивали момент, когда нужно будет решиться и выйти на улицу. — Осталось двадцать минут, — сказала Тереска, — пойдем. — Пойдем, — ответил Андраш. Держась за руки, они прошли по улице, сели на трамвай, доехали до центра, вышли на остановке, отправились по центральному проспекту в магистрат и все это они проделали молча, не разжимая сплетенных пальцев, представляя этот путь дорогой смертников. Андраш уже представлял себе, как они войдут в двери, сзади раздадутся тяжелые шаги, наверняка, их будет двое, может трое, тех, кто придет за Тереской, он, конечно, будет ее защищать до последнего, но против оружия они окажутся бессильны… это будет конец, конец… Остались последние шаги — Андраш открыл дверь, вошел первый, никого не заметив в пустом холле (в пять часов вечера большинство кабинетов были уже закрыты), через силу улыбнулся Тереске. Еще минута, и они оказались в знакомом кабинете. Рита Славик сидела за столом и что-то писала. Как не старался Андраш понять: знает она или нет, не мог этого сделать, потому что лицо женщины было таким же непроницаемым и суровым, как и раньше. ― Добрый день, госпожа Славик, ― сказал он, невольно ожидая за спиной шагов и скрипа раскрывшейся двери. Тереска жалась к нему, думая о том же. Перед ней сидел человек, от которого зависела ее жизнь, но догадывалась ли об этом женщина? О том, что держит в своих руках не паспорт, а возможность самой жизни Терески. ― Пришли? ― Оторвалась госпожа Славик от бумаг, ― не передумали за неделю? ― спросила вдруг она, глядя на Андраша. Рита Славик не могла понять, что за странные отношения связывают эту пару. В том, что они «пара», она не сомневалась, но суть ее недоумения заключалась…, а вот в чем, она не могла разгадать. Странные ― единственное слово, которое она могла подобрать, разглядывая их. Целый день перед ее глазами вереницей проходили женихи и невесты, их многочисленные родственники ― мамочки, тетушки, сваты, племянники, троюродные братья. И все эти свадебные компании наполняли ее кабинет шумом, суетой, праздничными нарядами, запахом цветов и вина. Рита Славик чувствовала себя на цветочной солнечной поляне, проводя церемонии, а тут… Ромео и Джульетта. ― Господин Аради, кольца и свидетели. Андраш вздрогнул от металлических ноток в голосе магистраторши, достал из кармана два обручальных кольца и положил их на стол. Свидетели… как они с Тереской не подумали об этом. Да и не было теперь у них никого. Тереска растерянно переводила взгляд с Андраша на госпожу Славик, глаза ее уже были готовы наполниться слезами. ― Госпожа Славик, у нас никого нет, ― сказал Андраш, сжимая пальцы Терески, ― наши друзья… их уже нет. Рита Славик на мгновение опустила глаза, скорбно поджав губы: ― Понимаю, ― пробормотала она. Сидя в замкнутом пространстве кабинета, наполняющегося день за днем свадебным гомоном, она забывала, что за окнами идет война. И впервые ей об этом напомнили. На душе Риты стало горько, будто она была не на свадьбе, а на похоронах. ― Подождите минуту, я сейчас вернусь, ― магистраторша стремительно вышла из кабинета, оставив Андраша и Тереску ожидать, с кем она вернется. Тереска подумала, что вот и настал тот последний миг, когда она может попрощаться с любимым. Она прижалась к нему изо всех сил, ожидая возвращения магистраторши в сопровождении полицейских. Андраш обеими руками обнял Тереску, зная, о чем она думает в эту минуту. Уже нельзя было ничего вернуть или остановить. И он со страхом ждал, что будет. Открылась дверь, и в кабинет вошла Рита Славик в сопровождении бедно одетой женщины. Та растерянно моргала глазами, пряча руки в карманы серого халата. ― Фрау Штигманн согласилась быть свидетелем, ― извиняющимся тоном проговорила Славик. Увидев уборщицу магистрата, Тереска и Андраш вновь обрели способность дышать. Рита Славик постаралась проговорить все необходимые слова так быстро, чтобы никто не успел упасть в обморок: и жених, и невеста еле держались на ногах. Услышав непременное «да», госпожа Славик поднесла кольца и объявила именем закона то, что должна была объявить. При этом лица молодых выглядели, как у помилованных на суде. ― Вот ваши паспорта, госпожа Аради, ваш старый документ я обязана отправить в архив, где он будет храниться. Все документы на имущество, образование, страховки и прочее вам необходимо будет переделать на вашу новую фамилию. Заходите, часы работы на двери. Поздравляю! Андраш взял из рук магистраторши паспорта, спрятал их во внутренний карман пиджака. Стал благодарить фрау Штигманн и Риту Славик, почувствовав себя, наконец, свободным от страха. Тереска еще долго не могла прийти в себя и, сидя на скамейке в сквере у Дуная, натянув на ладони рукава вязаной кофты, пыталась спрятать дрожащие руки. ―Дай мне посмотреть, ― просила она Андраша каждые пять минут. Она открывала свой новый паспорт и рассматривала его. ―Тереза Аради. Андраш улыбался, глядя на нее, целовал ее руки и бесконечное число раз говорил ей: «Я тебя люблю». ― Как думаешь, она знала? ― спросила Тереска, пристраивая свою голову на плече у Андраша. ― Не знаю… но когда она вышла из кабинета, я мысленно попрощался с жизнью. ― И я тоже, ― рассмеялась в ответ девушка, ― но теперь бояться нечего! Журавки больше нет. ― Есть, но мы никому не скажем. ― А если Славик скажет? ― Не думаю, если бы она хотела это сделать, то сделала бы сегодня в магистрате. Тереска вздохнула с облегчением и стала перебирать своими пальцами длинные пальцы Андраша. ― Завтра уедем отсюда, в деревне бояться нечего, там, кстати, есть инструмент, ты сможешь сочинять музыку. ― Тереска вдруг спросила. ― Андраш, напомни, а что за фирма записывала «Мрачное воскресенье»? ― Компания звукозаписи «Линдстрем», это в Вене. ― А кто ее владелец? ― Господин Новак, директор. А зачем это тебе? ― не понял Андраш. ― Надо. ― Кому надо? ― засмеялся он, глядя на ставшее внезапно серьезным лицо девушки. ― Не смейся, ― ответила она, ― на самом деле, это надо всем: Матеушу, его друзьям, тем, кто не может смириться с оккупацией Венгрии и вообще Европы. Я отправлю твою симфонию на студию, чтобы они записали ее и проигрывали на радио. ― С чего ты решила, что они станут это делать? ― удивился Андраш. ― Станут! Это гениальная музыка, а ты ― гениальный композитор, и все должны ее услышать. Сейчас, когда журналистов, газетчиков прижали так, что мы и пикнуть не смеем, они лишили нас голоса, единственным голосом осталась музыка. Твоя музыка, Андраш! Говорят, что музыка вне политики, но это не так. Твоя симфония будет голосом борцов за свободу, это все то, что мы не можем теперь говорить. Пусть она говорит за нас! Тереска выполнила задуманное, она с огромной верой в своем сердце передала пакет почтальону и сказала Андрашу: ― Я уверена, что очень скоро мы ее услышим! И она поможет нам победить в этой войне. Мы обязательно победим, потому что они умирают за фюрера, а мы за Родину… Андраш, думаешь, Матеуш вернется к нам… когда-нибудь? ― Вернется, будем верить и ждать, больше нам ничего не осталось. ― Ты ошибаешься, ― улыбнулась Тереска и прикоснулась теплыми губами к его щеке, ― нам еще много, очень много осталось… Утром им без труда удалось приобрести билеты на пригородный поезд, без происшествий занять свои места в вагоне и почувствовать, что с отправлением поезда один отрезок жизни сменяется другим. Тереза смотрела в окно на медленно уплывающий перрон, на снующих у вокзала людей, потом рассматривала соседей-пассажиров и удивлялась тому, что внутри нее поселившееся накануне томление не собирается исчезать. Ни дневной свет, ни шум толпы вокруг, ни грохот поездов, ни стук вагонных колес ― ничто не мешает ей пребывать в удивительном блаженстве. Никогда еще она не испытывала такого и сейчас, сидя на деревянной скамье вагона, она пыталась понять свое нынешнее состояние. Тереза рассматривала лица женщин и мужчин, наполнявших вагон, и думала, испытывают ли они то же, или испытывали когда-нибудь то, что чувствовала сейчас она. Но разгадать это за лицами-масками было невозможно. И тогда она решила спросить об этом своего мужа. ― Андраш, ― прошептала она, приблизив к нему свое лицо и касаясь его щеки теплым дыханием, ― скажи, все эти люди, что вокруг… неужели у всех у них было то, что есть у нас с тобой? Все эти тысячи, миллионы человек… они тоже обладают любовью?! Андраш посмотрел в ее черные глаза долгим взглядом и, улыбнувшись, также шепотом, ответил: ― Нет. Она переспросила глазами, он также молча ответил ей снова: «Нет». Андраш не мог рассказать, объяснить ей, что большинству людей всю жизнь оказывается недоступно то, о чем она спрашивала, что это ― дар неба и невероятное совпадение множества факторов. Что любовь, та, которую они испытывали друг к другу, ― это редкая драгоценность, уникальная и неповторимая, с которой не сравнится ничто и никогда. Что сам он впервые в жизни столкнулся с этим чудом. Пробудившаяся в Тереске маленькая женщина заглядывала на самое дно его души, пытаясь прочесть ответ на свой вопрос. И похоже, ей удалось это сделать. Она вдруг обвила его теплыми руками и затихла, прижавшись. Андраш закрыл глаза и погрузился в сладкие воспоминания о том, как девочка-мальчик, нескладный журавлик, тореадор и боец, превращалась в нежную, мягкую, ласковую и чувственную женщину. Она открывалась перед ним с новой стороны, словно шкатулка с секретом. И ее слова о том, что Андраш подарил ей новую жизнь, уже не казались ему просто приятными словами. Будапешт оказался далеко позади, с его трагедиями и невозвратными потерями. Что ждало их впереди, знал только бог, но сердце подсказывало, что Тереска права, обещая, что все будет хорошо, Андрашу очень хотелось в это верить. За окном мелькали маленькие поселки, тощие рощицы с голыми стволами дрожащих осин, крохотные станции и узкие речки с блестящей синей водой. Призрачное ощущение мира, нетронутого оккупацией. Торговцы на вокзалах с корзинами, полными яблок, картошки, пирогов, с кувшинами молока и связками вяленой рыбы, будто на голод были обречены лишь жители Будапешта. Картина здешнего изобилия не могла не радовать глаз, но отчего-то не радовала сердце. Поэтому Тереза, спрятавшись под боком у любимого, просто решила не смотреть и не слушать. Она считала про себя станции, с нетерпением ожидая своей. Счет бесчисленных остановок подействовал на нее, как счет овец во время бессонной ночи ― Тереза задремала, но внезапное оживление в вагоне заставило ее открыть глаза. Первое, что она ощутила ― это то, как напряглись руки Андраша, державшие ее. По вагону шел полицейский. Он изредка останавливался и спрашивал документы. Человек в форме неумолимо приближался, сердце девушки почти остановилось. Какими наивными сейчас показались ей мысли о безопасности, о том, что все страшное осталось позади в Будапеште. Полицейский остановился, взял под козырек и отчетливо произнес: ―Проверка документов. При этом его взгляд остановился и словно приклеился на лице побледневшей девушки. ―В чем дело? ― Андраш уже поднимался, готовый на все, Тереска перехватила его руки, вдруг превратившись в кого-то незнакомого, сладким голосом проговорив: ―Андраш, успокойся, господин полицейский выполняет свою работу. Ее улыбка, ее глаза, полные дружелюбия, заставили Андраша достать паспорта и протянуть их в руки жандарма. Как только он получил требуемое, Тереска прильнула к мужу, взяла его ладони в свои, при этом мило улыбалась полицейскому, не отводя от него ласковых глаз. Она ощущала своими руками, как похолодели ладони Андраша и как сквозь них бежит нервная дрожь. Сжимая его пальцы своими, Тереза молчаливым жестом давала понять, что делать и как себя вести. Полицейский внимательно изучал паспорта несколько минут. Затем поднял глаза и спросил: ―Господин Аради, это не вы тот знаменитый композитор, что написал «Мрачное воскресенье»? Андраш не мог поверить, что в очередной раз их миновало несчастье. А Тереска, не моргнув, продолжала делать вид, что все хорошо. ―Это он, господин полицейский, но вскоре вы услышите его новую пьесу, после которой забудете о «Мрачном воскресенье». Тереска разговаривала с жандармом о том, о сем, спрашивала, сколько остановок еще впереди, рассказала о том, что они с мужем едут к родителям и еще что-то, о чем Андраш не слышал. В его висках еще стучала фраза: «Предъявите ваши документы», и его глаза видели перед собой человека в форме. ― Извините, госпожа Аради, приятного вам пути! Когда фигура полицейского скрылась из виду, Андраш позволил себе вздохнуть. Тереска поцеловала его в щеку, и уткнулась носом ему в плечо. Маленький борец… ―Журавли летают даже в неволе. ―Что? Что ты сказал? ―Ничего, госпожа Аради. Встреча с родителями Терески была еще одним испытанием для Андраша. Хотя девушка без устали всю дорогу до дома рассказывала о них, все равно он переживал. И за то, как отнесутся они к их браку, и за решение пожить у них, и за деятельность Терески в антифашистской организации. Как оказалось, им все было известно. Или почти все: родители не могли знать о списке приговоренных и о том, что в этом списке была их дочь. Они встретились внезапно и неожиданно. Отец укладывал большую поленницу, когда Тереска открыла калитку. На несколько мгновений все в мире замерло: отец и дочь встретились глазами. Потом она, не выпуская руки Андраша, сделала шаг вперед и сказала: ―Папа. Высокий, худощавый мужчина шагнул навстречу. ― Дочка. Мужчина перевел взгляд на Андраша и, заметив это, Тереска проговорила: ― Папа, это мой муж, Андраш Аради. ― Якоб Журавка, ― мужчина протянул руку. Андраш невольно обратил внимание, что руки отца Терески были необыкновенными. Сам, обладая музыкальными пальцами, он по рукам мог безошибочно определить род занятий человека. А эти руки были очень похожи на его собственные. Не может быть, чтобы отец Терески был музыкантом, но она никогда и не говорила о своих родителях. ― Проходите в дом, ― Якоб забрал чемодан и, ласково обнимая рукой дочку, распахнул дверь. Не успев очутиться в доме, Тереска попала в объятия матери, которая успевала осыпать дочь и поцелуями, и вопросами: ―Тереза, боже мой! Приехала! Я не верю своим глазам! Что случилось? У тебя неприятности? Почему ты уехала из города? ― Мама, успокойся, ― Тереска высвободилась из объятий матери и обернулась на Андраша, рядом с которым стоял отец. ― Это Андраш. Женщина растерянно переводила взгляд с дочери на отца и на незнакомого молодого человека. ― Юлия, наша дочь вышла замуж, ― сказал Якоб, улыбаясь. Он заставил всех пройти, наконец, в комнату, где ярко горел свет. ― Вышла замуж…, ― мама Терески не сразу пришла в себя от таких новостей. Она рассматривала лицо своей дочери, пытаясь понять ее неожиданный поступок, но Тереска сияла от счастья и гордости. ― Мам, познакомься уже, ― смеялась она, ― и смирись с тем, что твоя дочь стала взрослой! ―Да… простите, ― женщина протянула маленькую ладонь Андрашу, с удивлением глядя на него. ― Но это так неожиданно… Она уехала от нас в тринадцать, маленькой девочкой, а возвращается с мужем… Я мама, Юлия Журавка. Андраш с изумлением отметил невероятную красоту этой еще молодой женщины, поцеловал ей руку и сказал: ― Андраш Аради. Все-таки ваша дочь невероятно похожа на вас. Довольная комплиментом, попавшим в точку, мама Терески забрала дочь и скрылась вместе с ней за дверью. Потом их стараниями был приготовлен нескромный ужин, с курицей и колбасками, зеленью и пирогом. Тереска непрерывно смеялась, рассказывая, как им пришлось туго в городе с закрытием рынков и магазинов. Андраш между ответами на вопросы разглядывал дом и его хозяев. Родители Терезы казались не простыми людьми, но в их обществе он чувствовал себя довольно легко. ―У вас необычное, красивое имя, ― сказал он маме Терески. Она рассмеялась в ответ: ― Это благодаря моему отцу, он был знаток древних цивилизаций и обожал античность. Вот и Юлия, хотя папа ждал Юлия, мальчика. ―Да, Юлий Цезарь, ― так же, как мать, звонко смеялась Тереска. ― А имя моей дочки ― дань испанцам, завоевателям и конкистадорам, в общем, отцу не повезло дважды: он так надеялся на внука! ― А чем вы занимаетесь, Андраш? ― спросила Юлия, с удовольствием глядя его на утонченное в своем благородстве лицо. ― Андраш композитор, мама, ― не умолкала Тереска. ― Его «Мрачное воскресенье» передают по радио во всех странах, даже в Америке! Странно, что вы не знаете. Якоб вдруг встал из-за стола и прошел в соседнюю комнату. Вернулся он оттуда с толстой пачкой газет, которую уронил прямо на накрытый стол. Тереска вздрогнула. ― Мы с матерью все знаем, думаешь, ты перестала интересовать нас, как уехала в Будапешт? Или до нашей деревни не доходят газеты? Тереска съежилась под грозным взглядом отца. ― Все твои статьи мы читали. ― Не все, папа, ― вдруг глаза девушки полыхнули огнем, ― на ваше с мамой счастье газету партии «Свобода» распространяли лишь в Будапеште, так что вы не были знакомы с моей основной работой. Не утаивая ничего, девушка стала рассказывать обо всем, что видела в городе ― о зверствах наци, об убийствах евреев, о сожженных домах и ресторане господина Шабо, о том, что Матеуш ушел на фронт. Андраш заметил, что родители Терески восприняли ее рассказ достаточно спокойно, как будто были готовы к тому, что их дочь способна на отчаянные поступки, видимо, так оно и было. ― Нам больше нельзя было оставаться в городе, поэтому мы приехали к вам. Можно мы поживем здесь немного? Якоб посмотрел на жену и сказал: ― Пойду, запущу котельную, к ночи дом согреется. Родители Терески жили в небольшой усадьбе. Но, по всей видимости, усадьба жила полной жизнью лет десять назад, а теперь большой каменный дом стоял нежилым. Якоб и Юлия Журавки перебрались в маленький флигель, стоявший в пятидесяти метрах от основного дома. Топить его было легче, да и для двоих этот домик был гораздо уютнее просторных комнат и залов. Теперь большой дом открыли для Терески и ее мужа. Внутри их встретили большие комнаты на втором этаже: спальня, гостиная, в которой стоял старый рояль, кабинет, библиотека, на первом этаже были кухня и ванная комната, блестевшая медными витиеватыми кранами. ― С ума сойти, ты наследная дворянка? ― пораженный Андраш остановился посреди комнаты, а счастливая Тереска прыгала на большой кровати. ― Нет, это все благодаря моему деду и моему отцу. Они всю жизнь отдали науке и считали, что заниматься ей позволяет лишь уединенная жизнь вдали от городской суеты. ―Твой отец ― ученый? ― Андраш не мог забыть эти изящные руки, так тепло пожимавшие его ладонь. ―Да, он университетский профессор. Угадай чего? ―Истории. И в этом Андраш сумел убедиться на следующий день во время обеда. Все собрались в маленьком домике за столом и начали неожиданно серьезный разговор. Андраш и Якоб стали обсуждать нынешнее положение Венгрии. Музыкант, у которого наци отобрали все, не мог без волнения вспоминать и говорить о каждодневных трагедиях, происходящих с ним и его друзьями. Якоб с каждой минутой становился все сумрачней и суровей. ―Я живу прошлым, ― сказал он, ― я весь в пожелтевших от древности документах. Сейчас я работаю над темой о войнах Рима с германскими племенами в правление императора Августа. И когда до меня доносились слухи о том, что Советские войска подходят к границам Австрии, я отмахивался от этих новостей, как от назойливой мухи и уходил к своим рукописям. Я хотел от жизни только одного ― свободы для моей научной работы. Вы понимаете меня, господин Аради? Хотел только одного! ― Торжественно и взволнованно Якоб продолжил, ― теперь я читаю лекции, обращаясь не просто к студентам, нет! В юных лицах я вижу будущее Европы и обращаюсь к ней! Не славяне ли спасли тебя от диких орд татарских ханов, когда из бескрайних азиатских просторов они ринулись на запад, и от множества их воинов земля стонала, от громадного войска безумели дикие звери и ночные птицы? Тогда Русь прикрыла тебя собой, как щитом, и ты избегла татарского нашествия. А когда Русь, отстоявшая тебя, два с половиной века жестоко страдала под вражеским игом, ты богатела, строила города, выходила на простор океанов, и твои ученые спокойно занимались наукой. И всякий раз, когда нависала угроза твоей свободе, к тебе опять приходила на помощь Россия. Так было, когда турецкие янычары с огнем и мечом шли по Балканам на север, к твоим равнинам, так было в годы наполеоновского нашествия, так случится и на этот раз, когда тебя поработил Гитлер! Тереска с восхищением смотрела на отца, произносившего пламенную речь, потом подскочила к нему и расцеловала. Андраш был встревожен словами профессора настолько, что не мог больше притрагиваться к еде. ― Однажды я стал свидетелем разговора между немцами в ресторане, один назвал то, что происходит «молниеносная война, вылетающая через трубу, как вспышка». Они смеялись, развивая эту метафору: «Ты представляешь кого-то, снизу оттолкнувшегося... и летящего вверх, с крыльями на спине», - говорил один, а второй отвечал ему: «Ангелы, вылетающие через трубу?». И им было смешно! То, что происходит в Будапеште и Вене ― это ад! И с каждым днем чертей становится все больше. Тереска с печальными глазами сидела за столом и, подперев подбородок, внимательно слушала разговор, время от времени кивая головой. Потом она не выдержала и заговорила быстро и оживленно: ― Наци торговали жизнью, продавая пропуска в нейтральные страны: минимум 1000 долларов за человека. На самом деле, это не так уж и много. Если кто-то выезжал из страны в 27 лет и, скажем, дожил бы до 70-ти... Тогда он получал 43 года или 516 месяцев жизни. Получается меньше 2 долларов за месяц жизни. В самом деле - мелочь, если подумать, сколько стоит оплата квартиры. Если о ней забыть на время и вообще не платить ни за что, то можно купить жизнь себе или для своих друзей. Даже не сами эти слова, а тон, которым Тереска произносила их, встревожил маму Юлию настолько, что она оставила дела у плиты и, развернувшись, шлепнула Тереску полотенцем: ―Хватит! Тереза, иди лучше помой посуду! Закусив губу, девушка нехотя поднялась и принялась за тарелки, но даже спиной продолжала впитывать все, о чем говорилось мужчинами. ―Наши деньги теперь просто бумага, ― продолжал Андраш, ― только швейцарские марки и доллары, но и на них ничего не купишь: на рынке не осталось продавцов, а большинство магазинов разграблены. Владельцы дорогих магазинов пытались откупаться золотом, серебром и даже драгоценностями, но кончилось это тем, что всю центральную улицу разгромили, они сожгли и разграбили все, что там было, и магазины, и салоны, и рестораны. ―Ресторан, где играл Андраш, сожгли, ― не выдержала Тереска, ― господин Шабо погиб. Это хозяин. Илона погибла. Юлия подняла глаза на дочку: ―Илона ― это кто? ―Хозяйка ресторана, ― сказала Тереска, забирая в свои руки ладонь Андраша, ― наци стрелял в Андраша, а она его спасла. Воцарилось тяжелое молчание, только из крана капала вода и стучали старинные часы на стене. Якоб, оглядев траурные лица, решил нарушить эту тишину первым: ―Ну ладно… в жизни ничего не происходит просто так, и за каждое преступление обязательно придет расплата ― это закон. Главное, что теперь вы в безопасности. Деньги здесь не особо нужны: дрова в лесу, картошка в поле, яблоки в саду, а если нужно что-то, чего у нас нет, то можно обменять. Цивилизация, прогресс хороши лишь в мирное время. Извините, меня ждут мои рукописи. Он поднялся из-за стола и Андраш поспешно вышел вслед за ним. ―Извините меня, господин Якоб, я хотел бы поговорить с вами. В маленькой комнате, сплошь занятой книжными полками, которые тянулись вдоль стен, Якоб включил настольную лампу и предложил Андрашу сесть в кресло. Сам устроился напротив него на деревянном венском стуле и закурил. ―Что вы хотели сказать мне, господин Аради? ― Якоб говорил размеренно и неторопливо. Голову с густой седой шевелюрой он держал гордо и сидел прямо, развернув плечи. Его движения были полны аристократизма и величия, будто английский лорд случайно попал в эту маленькую комнатку. Андраш смущенно подбирал слова, но терялся при виде отца Терески. ―Господин Якоб, ― неуверенно начал он, ― я понимаю, что все сложилось не так, как надо, то есть, не так, как нам хотелось бы, но иначе нельзя было. Якоб Журавка не перебивал. Он, привыкший слушать студентов, ждал, когда Андраш найдет подходящие слова и рассматривал его лицо. Андраш нравился ему, но при этом вызывал неопределенное им до конца неприятное чувство ревности. ―Я хотел бы, чтобы все было правильно, ― голос Андраша звучал все уверенней, ― я должен был вначале попросить руки вашей дочери у вас и госпожи Юлии. «Ах, вон оно что», ― улыбнулся про себя Якоб, не подавая виду. ―Но это было невозможно. У нас не было времени. ―Я понимаю, понимаю, ― Якоб вдруг протянул руку и крепко сжал руку Андраша, ― вы спасли жизнь моей дочери. Да-да, это так, господин Аради. Я безмерно благодарен вам, и моя жена тоже. Вы правильно сделали, что приехали. Я хочу, чтобы вы чувствовали здесь себя, как дома. ―Но господин Якоб, я хотел сказать вам… я пианист, музыкант, я работал в ресторане и это… все, что я умею. Мне нужна работа, любая… может быть, вы поможете мне? Якоб улыбнулся и сказал: ―И вы, конечно, готовы колоть дрова или кидать уголь вот этими руками. Андраш впервые посмотрел на свои руки, как на чужие, и впервые почувствовал стыд за то, что они не похожи на руки мужчины. И когда он вдруг услышал теплый, отеческий голос отца Терески, то растерялся. Якоб, точно так же, как Тереска, забрал его обе руки в свои, говоря: ―Я не ждал от вас другого ответа, Андраш… Послушайте меня, перед моими глазами проходят миллионы жизней и судеб, от простых крестьян до венценосных особ, императоров и полководцев, и знаете что? Я сделал такой вывод: каждый должен заниматься своим делом, только так можно построить сильное и счастливое государство. Пусть пекарь печет хлеб, а кочегар кидает уголь, пусть солдат воюет, а профессор занимается наукой, чтобы передать знания следующим поколениям. Вы, господин Аради, композитор и теперь еще ― муж, так что пишите музыку и делайте мою дочь счастливой. Это все, что от вас требуется. Поздно вечером, закутавшись в одеяло, Тереза сидела в постели, взгляд ее черных глаз был устремлен за окно, туда, где в темноте мелькали, пропадая, большие звезды. За приоткрытой дверью звучал рояль, он плакал и стонал, вызывая непрошенные воспоминания и слезы. Андраш не ожидал увидеть ее такой, в родительском доме Тереска была веселой и бодрой, с тех пор, как они приехали сюда, пропал ее страх, так казалось Андрашу. Он привлек ее к себе и прижал, целуя прохладную щеку и висок. ―О чем ты думаешь? ―О Матеуше, от него так и нет письма. Я слушала твою музыку и вспоминала нас в Будапеште. Матеуша, его велосипед и как ты нес меня домой на руках, как мы сидели в кафе, гуляли в саду, ты помнишь? ―Как я могу забыть? … я не могу без тебя, Тереза. Ты должна помнить о том, что я сказал тебе тогда… я живу, пока ты у меня есть. ―Но это немного неправильно, ― прошептала Тереза, обнимая его, ― даже если со мной что-то случится, ты должен жить, ты не имеешь права уходить, слышишь? Ты должен жить и бороться за счастье. ―Это невозможно, ― сказал Андраш, целуя ее в ладони, ― для меня это невозможно. Я люблю тебя. Тереска стала покрывать его лицо поцелуями. ―И я тебя люблю. Шли недели за неделями, уже во всю хозяйничала зима. Дворовые постройки были по самую крышу завалены снегом. Здесь он был бело-голубым и пушистым, а какой лежал на улицах Будапешта, Тереска не знала ― вот уже полгода прошло с тех пор, как они покинули город. Жизнь в деревне была наполнена своими прелестями: уютом горящих поленьев в печке, заботой родителей, вкусными обедами, восхитительными пейзажами за высокими арочными окнами усадебного дома. Но ничто не могло заглушить в сердце Андраша и Терески горечь потери друзей и своего собственного дела. Тереска, лишенная возможности писать для газеты, слонялась по комнате, с тоской глядя на свежие газеты и журналы. Андраш хмурился, замыкался в себе, ходил угрюмый и молчаливый. Не раз он признавался жене, что для него мучительно положение нахлебника в доме ее родителей, несмотря на то, что отношения с ними сложились невероятно теплые и по-родственному близкие. Юлия, наконец, нашла единомышленника и часто беседовала с Андрашем о музыке, они играли на рояле в четыре руки, устраивая импровизированные концерты. Тогда гостиная наполнялась смехом, радостью, оживлялись даже уснувшие за годы отсутствия в этом доме Терески, комнатные цветы ― герани пышно зацвели на подоконниках, большая пальма в кадушке покрылась желтыми веточками, а декабрист распустил свои кроваво-алые остроконечные бутоны. Утро начиналось по расписанию и сложившейся традиции: очистив дорожки от сугробов, Якоб и Андраш входили в маленький домик, вместе с собой впуская внутрь ледяной воздух, клубившийся паром. Стол, покрытый ажурной вязаной скатертью, был накрыт к завтраку: изящные чайные чашки с блюдцами, кофейник, сверкающий серебряным боком, стеклянная вазочка, полная вишневого варенья. Сегодняшнее утро ничем не отличалось от вчерашнего и позавчерашнего. Тереска подскочила к мужу и, схватив его замерзшие руки, стала отогревать их, пряча в широких рукавах своей кофты. Якоб с улыбкой посматривал на детей, бросая взгляды на свою жену, будто вспоминая то время, когда и она также встречала его с мороза. Сели завтракать, Тереска, забравшись коленками на стул, включила радио и стала нажимать кнопки, пытаясь поймать волну, но из-за мороза вместо новостей раздавался лишь треск. Она уже собиралась выключить радио, подчиняясь требованиям матери, и вернуться за стол, как вдруг услышала невероятное… Только она и Андраш, как в гипнозе, заворожено подошедший к ней поближе, знали, что произошло. Родителям история с отправленной Тереской в Вену симфонией Андраша не была знакома. Ее передавали по радио. Глядя на изумленные, пораженные и счастливые лица детей, Якоб и Юлия Журавка отставили в сторону чашки с горячим чаем и замерли, впитывая в себя музыку. Играл настоящий симфонический оркестр. Скрипки, виолончель, духовые…, а над всем этим главенствовало фортепиано, ведущее в гармоничном хоре голосов музыкальных инструментов. Сильные звуки, похожие на человеческие голоса, рассказывали о человеческой жизни: о встречах, расставаниях, любви и смерти, о том, что жизнь ― это краткий миг, отпущенный человеку, но самое главное даже не это, а возможность жить, дышать, работать, любить; и все это отняли у человека какие-то страшные силы, настолько могучие, что кажется, справиться с ними никто не в состоянии, но даже несмотря на эту кажущуюся безысходность, человек идет бороться за свободу; идет на смерть, ради тех, кого любит, кому желает добра, ради своих друзей и родных; смерть отступит, она неизбежно будет повержена, хотя и дорогой ценой. Тереска обнимала Андраша, не в силах произнести не слова, он странно улыбался сквозь печаль в глазах и прятал лицо в ее пушистых волосах. «Вы прослушали Героическую симфонию венгерского композитора Андраша Аради, посвященную всем борцам за независимость нашей страны, тем, кто сражается сейчас на передовой, кто своей жизнью приближает день победы над немецким рейхом… Германские войска в Польше отступают вдоль Вислы. Красная армия приближается к Венгрии…», ― сказал торжественный голос диктора. Это был самый счастливый день в маленьком домике, занесенном снегом. А через неделю в окошко постучал почтальон. Он передал пухлый конверт, адресованный Андрашу. Тереска скакала вокруг, требуя немедленно его открыть и сообщить, что же там написано. Андраш распечатал конверт и достал из него массивную пачку бумаг, пробегая глазами, откладывал в сторону лист за листом, потом ошеломленно взглянул на Тереску. ―Это от господина Новака, он пишет, что получил от госпожи Аради партитуру Героической симфонии и взял на себя смелость без подписания контракта сделать концертную запись в исполнении Венского оркестра. Теперь он высылает контракт, просит внести коррективы и подписать. А еще здесь два чека… Гонорары за «Мрачное воскресенье» ― выписка со счета за прошедшие полгода, и за симфонию…, ―Андраш протянул бумагу жене, ― здесь просто огромная сумма. ― «Дорогой господин Аради, мы уверены, что Ваша гениальная музыка явится неоценимой поддержкой для всех австрийцев, венгров и жителей других оккупированных стран… Мы будем рады встрече с Вами, когда Вы решите вернуться в Вену… Венская опера ждет Вас в качестве композитора, директор уже сейчас готов подписать с Вами долгосрочный контракт, но мы надеемся, что Вы не забудете, что именно наша компания имела честь первой работать с Вами… с уважением, Ваш г-н Новак», ― Тереза села на стул и закрыла лицо руками, ее щеки пылали, а глаза стали влажными. ― Поздравляем… поздравляем, Андраш! ― Якоб и Юлия обнимали растерянного и счастливого Андраша, в то время, как Тереска вдруг отчаянно разревелась.