хвойная штукатурка

8 ноября, 3 года назад

— Шеф, давайте в машину вернемся! — Ага, Каллахард, можешь вообще домой ехать, мама пирожки испекла, беги, пока не остыли. Льет лютый дождь, как будто пытается смыть все на своем пути. Уилл Байерс — первый пропавший ребенок за лет десять работы Хоппера в полиции, к тому же — сын его школьной любви. Хоппер пообещал на работе, что если Уилла не найдут до десятого ноября, он при всех сдаст свой шерифский значок в металлолом. Значок ему дорог, Джойс Байерс — еще дороже, поэтому он месит грязь своими резиновыми сапогами, и пытается сквозь пелену воды разглядеть в желтом свете фонариков хоть что-то, похожее на ребенка. Лес прочесывали уже два раза, но Хоппер не присутствовал лично, а всем известно, что доверять тому, чего сам не делал — бесполезно. Пауэлл тяжело вздыхает, набирает в грудь побольше воздуха и зовет уже в который раз: — УИ-И-И-ИЛЛ! И уже в который раз никто не откликается. Хлюпает грязь под ногами, ветки то и дело норовят ткнуть в глаз. Ни Каллахард, ни Пауэлл больше не возмущаются, и молча светят фонарями во все стороны, поднимают особо большие ветки елей, чтобы проверить, не спрятался ли под ними мальчик с объявлений о пропаже. Хоппер внимательно вглядывается в темноту. Совсем детское «Пчхи!» слышится откуда-то из-за деревьев. Хоппер поворачивает фонарь в сторону звука, но никого не видит. Он решает, что ему просто показалось, но когда он оборачивается к своим напарникам, становится ясно, что не он один это слышал. — УИЛЛ БАЙЕРС! — зовет Хоппер с новой силой. Если бы воздух не был заполнен дождем, деревья бы затряслись. Они начинают поиск с новой силой. Ожидают увидеть замерзшего промокшего мальчика под каждым кустом, за каждым деревом, поэтому открывают в себе второе дыхание и стараются вглядеться в каждый размытый водой силуэт. Дождь не прекращается, где-то вдали грохочет гром. Хоппер уходит вперед, оставляя напарников позади. Кто-то наступает на ветку и она ломается. Звук слышится совсем рядом, но ничего не выдает признаков жизни вокруг Хоппера. Весь лес кажется мертвым, ни животных, ни людей, чтобы могли тут ходить и ветки ломать. А Каллахард и Пауэлл слишком далеко, чтобы хруст раздавался прямо под носом. — УИЛЛ! — но никто не отзывается. Хоппер напрягается, рассматривает глушь вокруг себя снова и снова. Ему кажется, что все деревья, коряги и пни — одни и те же, и все это время он стоял на месте, хотя это, очевидно, не так, и все равно прислушивается и приглядывается к лесу вдвое усерднее. Уилл где-то здесь, должен быть где-то тут. В свет фонарика попадает что-то красное. Хоппер подходит ближе. Из-под кучи листьев, веток и камней, которые, складываясь вместе, создают какое-то подобие шалаша, выглядывает краешек жилетки. Той самой жилетки, в которой пропал Уилл. — Сюда! — кричит Хоппер. — Он здесь! Переругиваясь, спотыкаясь и хлюпая грязью под ногами, Каллахард и Пауэл подбегают ближе, когда Хоппер вытаскивает не шевелящегося Уилла из-под ветвей. Бледное мерзлое личико на фоне темного грозного леса. Все молчат, даже дышать стараются тише, когда Хоппер прощупывает пальцами его шею, стараясь найти пульс. Даже дождь становится не так слышно. Чаща погружается в тишину, и эта тишина грозится вот-вот стать скорбящей. — Шеф… — робко начинает Пауэлл. — Жить будет, — обрывает его Хоппер, выпрямляясь с мальчиком на руках. С живым мальчиком на руках, даже если и без сознания. — Что встали? Рапортуйте поисковикам, что нашли! Дождь становится громче, Каллахард хватается за рацию, звуки становятся полноценными, и Хоппер абсолютно точно, на все 100% уверен, что снова слышит детский чих, только Уилл в его руках не шевелится и не издает совсем никаких звуков. Хоппер оглядывается по сторонам, и на этот раз его взгляд ловит прячущийся за деревом кусочек белой ткани. Сердце пропускает удар. — Пауэлл, — зовет он тише обычного. — Отнесите пацана в машину, вызовите ему скорую и звоните Джойс. Пауэлл принимает Уилла на руки, и старается его не уронить. Он не задает ни единого вопроса, он тоже слышал все: и чихи, и хруст веток, но никакого отношения к этому иметь не хочет. Взгляд Хоппера возвращается к тому дереву, за которым кто-то только что спрятался. — Если Джойс не ответит, позвоните ее старшему, — и, не дожидаясь ответа, Хоппер перехватывает фонарик поудобнее и идет в другую сторону. Каллахард и Пауэлл идут к машине. Их сапоги хлюпают все дальше и дальше, пока Хоппер проходит все глубже и глубже. Он не уверен в собственной адекватности, потому что чих слышится еще раз. — Полиция Хоукинса, — то ли угрожающе, то ли успокаивающе прикрикивает Хоппер, медленно, крадучись подходя к дереву. Но он никого не находит, когда резко за него заворачивает. — Я здесь не в прятки играю, кто тут? Никто не отвечает, никто не отзывается и не хрустит больше ветками, но кто-то прячется от света фонарика и Хоппер снова не успевает поймать его взглядом. Дождь усиливается, гром грохочет уже ближе, еще ближе сверкает молния за мгновение до него. Кто-то тихонько и высоко визжит от страха. За мокрой елью прячется мальчишка не старше Уилла, в одной только больничного вида ночнушке, без куртки и обуви, зажимает уши, прижимает руки к бритой голове. А на дворе ноябрь. — Грома испугался? Голос Хоппера смягчается. Мальчик выглядит совсем худеньким и крошечным, и Хоппер опускается на корточки, чтобы хоть как-то поравняться. Он снимает с себя куртку, насквозь мокрую даже несмотря на название «непромокаемая», и накидывает пацаненку на плечи. Тот даже в глаза не смотрит, но заворачивается в штормовку. — Ты тут с родителями? Мальчик коротко мотает головой. — Где они? Никакого ответа, да и реакции на вопрос нет. — Где твои родители? — повторяет. — Мама, папа? Ты один здесь совсем? Когда Хоппер произносит «папа», мальчик резко осматривается и начинает пятиться назад. Это — не ответ на вопрос, это — только еще больше вопросов. — Так, так, стоп, все нормально, здесь никого нет. Я из полиции, пацан, хорошо? Тебя никто не обидит, успокойся. Ты умеешь разговаривать вообще? Мальчик медленно кивает. — Умею. Голос оказывается слишком тихим и высоким для пацана такого возраста. — Так ты, значит, девочка? — Девочка. — И как тебя, девочка, зовут? Ответа снова нет. Она просто стоит и смотрит на Хоппера, ничего не говоря. Молния сверкает где-то совсем рядом, а потом гром сотрясает небо. Девочка опять взвизгивает, зажимает уши. — Так, ладно, пойдем-ка отсюда в машину. Хоппер поднимается с земли, но девочка не спешит. Ей нужно еще, по ощущениям, пара минут, чтобы все-таки убрать руки от ушей. — Где? — Перед лесом. И куртку тебе найдем какую-нибудь подходящую. Больше никаких вопросов девочка не задает, и молча хлюпает за Хоппером в машину. Босыми, мать ее, ногами шлепает за незнакомым дядькой, даже не задумываясь. Родителей надо будет найти и со службой опеки проверить. Хоппер сажает потеряшку на переднее пассажирское, потому что оно с подогревом, и включает в машине печку. Он молча салютует Пауэллу и Каллахарду, молча же кивает работникам скорой, но думает только о девчушке. Что-то здесь совсем нечисто. — Ну что, теперь поговорим? — спрашивает он, забираясь на водительское сидение и обращаясь к девочке. — Как тебя зовут? У тебя имя-то есть? — Имя? — Ага, имя. Как тебя родители дома называют? Девочка долго смотрит на него, ничего не говоря. Как будто размышляет, стоит ли рассказывать. — Одиннадцать. — Одиннадцать? Как будто в качестве подтверждения своих слов, она протягивает Хопперу свою ручонку ладонью вверх, и на ее запястье видно вытатуированные цифры «011». Бритая голова, ночнушка, номер на руке… что еще за концлагерь в лесу? Хоппер рассматривает сначала номер, потом переводит взгляд на лицо девочки, потом — снова на номер. Дождь за окном, к удивлению, начинает сходить на нет. Какого, сука, хрена здесь происходит? — Твои родители называют тебя цифрой. — Одиннадцать. — Да, одиннадцать, я понял. Кто вообще твои родители? — Папа — ученый. — А мама? — Не знаю. — Братья, сестры есть? Потеряшка кивает и громко чихает. Одежду-то Хоппер ей так и не раздобыл, и она сидит, вся промокшая и замерзшая, подогнув худющие обмороженные ноги под себя. — И как их зовут? — спрашивает Хоппер, выглядывая из окна в поисках машины Джойс. Она всегда возит с собой какие-нибудь шмотки для Уилла. — Один, два, три, четыре, пять… — Так, понял, — Хоппер прерывает ее. Видимо, нормальных ответов он не получит. Дождь прекращается, слышно только редкое постукивание по крыше капель, которые падают с деревьев. — И что ты делала в лесу посреди ночи в одиночку? Девочка снова замолкает, глядя на Хоппера. Потом она открывает рот, чтобы что-то сказать, но ни звука не вырывается. С секунду она размышляет, а потом выставляет два пальца своей ручонки, как ноги, и шагает ими по сидению. — Гуляла? — Хоппер хмурится, не понимая, к чему это представление. Потеряшка мотает головой. Она «возвращается» на ту точку сидения, с которой ее пальцы начали свой путь, только теперь закрыла одну руку другой. Теперь ей пришлось «перешагнуть» через вторую ладонь, как через забор. Еще немного Хоппер молчит, переваривая информацию и пытаясь понять, что это все значит. Надо как-то сопоставить вот этот кукольный театр со всем остальным. — Ты сбежала? — наконец догадывается он. Девочка кивает. Хопперу опять нужна пауза. — Одна, или с тобой был еще кто-то? — Одна. И она прикладывает палец к губам, как будто с трудом глядя Хопперу в глаза. Потом она складывает руки в «пистолет» и направляет его в свой висок. Хоппер тупо моргает, потеряшка молчит. — Оке-ей, — с трудом произносит он, все еще ничего не понимая. Он не знает, что конкретно в этой ситуации можно расценить как «окей», но девочка, видимо, тоже не особо понимает. Называть ее «Одиннадцать» даже в голове получается с трудом. — Хоп! Он не успевает даже обернуться, когда дверь машины открывается и Джойс, заплаканная, кидается к нему на шею — в кои-то веки она выглядит выше него. — Я говорил, что найдется, это Хоукинс, тут ничего не случается, — кряхтит и усмехается, похлопывая Джойс по спине. — Господи, Хоп, я все нервы себе истрепала, — устало вздыхает Джойс, как будто Хоппер не знает. Потом она отстраняется и радостно, как будто не веря в то, что это правда, повторяет вслух. — Мой мальчик нашелся. Ты его нашел. Я просто… о, боже! Просто спасибо, огромное, огромное спасибо, я даже не знаю, как тебя благодарить! — Это просто моя работа, — отвечает Хоппер не без доли пафоса в голосе и не без гордой усмешки на лице. — О, в таком случае, спасибо за вашу работу, шеф, — она даже выпрямляется, когда в шутку отдает честь. Хоппер хочет спросить про одежду, но видит Уилла, неловко мнущегося поодаль. В скорой на него накинули какой-то флисовый плед. — Проснулся? — Уилл кивает. — Ты неплохой себе шалаш соорудил, пацан. Брат научил? Уилл кивает снова и улыбается то ли гордо, то ли смущенно. Хоппер кивает тоже и поворачивается к Джойс. — У тебя есть с собой какая-нибудь куртка детская? — спрашивает он. Джойс хмурится непонимающе и мотает головой. — А штаны? — Только то, во что я Уилла переодела. Зачем тебе? — Да вот… — начинает Хоппер, не зная, как объяснить Джойс все, что только что произошло, но не находит потеряшку, когда поворачивается к пассажирскому сидению. — Эй, малёк, ты где? «Малёк» — единственное, что пока приходит Хопперу в голову, когда девочку надо как-то обозначить. Детей номерами не называют. Капюшон коричневой куртки выглядывает из-под бардачка. Бедняжка забилась под сидение, испугавшись людей. — Выбирайся давай, это свои, — легонько поторапливает Хоппер, но, прости господи, Одиннадцать не шевелится. — Свои? — тихонько переспрашивает она. Джойс аж вздрагивает, когда слышит детский голосок. — Друзья. Хорошие ребята. Очень хорошая женщина и очень хороший пацан. Тогда, неуверенно и боязливо, как запуганный зверек, потеряшка выглядывает из-под бардачка. Джойс ахает, когда видит бритую макушку и запачканное личико, и молча, а точнее сказать — в немом шоке, поворачивается к Хопперу. Он пересказывает весь диалог, с точностью до слова, благо, слов было сказано немного, и Джойс смотрит, в шоке, то на него, то на девчушку, то оборачивается к Уиллу. Хоппер заканчивает, и виснет тишина. Джойс переваривает все сказанное. Уилл просто молчит, разглядывая девочку. Спустя некоторое время, Джойс приходит в себя, тогда она присаживается на корточки и через Хоппера смотрит на испуганную маленькую незнакомку. — Так, Один… — Джойс проглатывает это слово. Тоже не может. Закрывает глаза на секунду, сосредотачиваясь, а потом снова ласково смотрит. — Милая. Меня зовут Джойс, хорошо? Это мой сын, Уилл. Снова тишина, пока потеряшка разглядывает Байерсов. Неловко и неуверенно, не зная, как себя вести, Уилл выглядывает из-за машины. — Привет? — тихо здоровается и еле-еле машет рукой. Девочка осторожно и неумело зеркалит этот жест. Они с Уиллом смотрят друг на друга еще недолго, девочка — кутаясь в куртку Хоппера, Уилл — в больничное одеяло. Потом она поворачивается к Джойс. — Что такое «друзья»? Джойс смотрит на Хоппера, Хоппер — на Джойс, и они оба не знают, что сказать. Неловкая тишина. — Кто-то, ради кого ты сделаешь что угодно, — и все глаза — на Уилла. Он же глядит на девочку, говорит тихо, просто и вкрадчиво: — Друзья помогают друг другу, когда тяжело. Я потерялся в лесу, и мне было страшно и плохо, но Хоппер нашел меня, и помог мне. — Хоппер — друг? — Ага. — И Дж… Джойс? — Джойс — моя мама. И друг Хоппера, — он замолкает на секунду, но потом добавляет: — И твой друг тоже. Потеряшка долго-долго глазеет на Уилла. Ей нравится слово «друг», и ей нравится, что теперь эти загадочные «друзья» у нее есть. Уилл, наверное, тоже друг. — Смотри, милая, — Джойс протягивает ей свои руки, а девочка не знает, что с ними делать. Свои она, на всякий случай, прячет. — Хоппер отвезет тебя к нам домой, ты искупаешься в теплой воде, мы найдем тебе какую-нибудь подходящую одежду, ты поужинаешь с нами, а потом хорошенько выспишься. А утром мы разберемся, что будем делать дальше. Идет? Хорошо? — Хорошо, — отвечает девчушка тихонько, и осторожно кивает. Джойс улыбается. — Тогда не прощаемся, — она встает и выпрямляемся. — Увидимся через пятнадцать минут от силы!

30 августа, наше время

— Эй, мадам, все нормально? Крисси поднимает голову, которую до этого уткнула в коленки. На автобусной остановке – никого. Совсем. Да и вокруг почти нет людей: Индиана, конец августа, выходной, середина дня, к тому же — адская жара и самая окраина города. Одна Крисси сидит, как дурочка, зареванная, на корточках, и разговаривает с чьим-то старым минивэном. — Автобус пропустила. — И ревешь? — Не реву уже, - бурчит Крисси и вытирает нос тыльной стороной ладони. Ей даже не хочется посмотреть в открытое окно машины, поэтому она кладет голову обратно на колени. Парень за рулем молчит некоторое время. Крисси просто хочется, чтобы он поскорее уехал, а она осталась ждать какой-нибудь попутки. — Мне в сторону Индианаполиса, - говорит незнакомец. - Тебе не по пути случайно? Крисси снова поднимает голову, на этот раз пытается разглядеть парня в темном салоне. Все, что понятно — он не похож на Тэда Банди, но, по-хорошему, даже если он сейчас завезет Крисси в лес и принесет в жертву Сатане, ей как-то даже и плевать. Она поднимается с земли и шмыгает носом. — По пути. — С чемоданом помочь? — Было бы мило с твоей стороны. Хлопает дверь минивэна. Водитель кажется Крисси смутно знакомым, не черты лица, а какое-то общее впечатление. Длинные растрепанные кудри, звон цепей, лениво болтающихся на ремне, голос, походка, и то, как он высовывает кончик языка, когда пытается уместить огромный розовый чемодан в багажнике. В машине пахнет сигаретами, может, даже травой. Ароматизатор воздуха явно не спасает, только стоящая на приборной панели собачка-болванчик веселит. Незнакомец поправляет зеркало заднего вида, и смотрит на Крисси как-то очень пристально, и от этого взгляда становится неуютно. Но причина, по которой незнакомец смотрит так внимательно, оказывается совсем не страшной: — Мне кажется, или мы уже где-то виделись? Теперь Крисси пытается всмотреться в его лицо, вспомнить, где она его видела, и почему оно выглядит так знакомо. Парень смотрит на нее в ответ, внимательно разглядывает, и чем дольше он щурится, тем сильнее Крисси кажется, что… — Ты Кэтти! Стоп, нет, нет, эм… Мисси? Нет, ты… - парень нервно щелкает пальцами в воздухе, вспоминая имя, а потом, победитель, бьет рукой по рулю. - Крисси! Крисси Каннингем, королева школы! Последняя секунда на то, чтобы вспомнить, где же она его видела. — Урод! - вдруг радостно восклицает Крисси, и тут же зажимает рот рукой. - Боже, нет, я не в этом смысле! Ты же… у тебя ведь была кличка, “Эдди-урод-Мансон”, или что-то такое, да? Я тебя помню! Эдди смеется. Запрокидывает голову, хохоча, хватается рукой за руль. И тут Крисси замечает что-то, от чего сердце немного ёкает: эта рука оказывается вся в шрамах. Крисси очень хорошо знает, что это за шрамы, но очень плохо знает Эдди, поэтому решает эту тему не поднимать. А Эдди все еще смеется, значит, наверное, все нормально. — Прости, я правда не хотела, просто… — Да ладно тебе, не извиняйся, я вообще твое имя хрен вспомнил, - Эдди отмахивается рукой. Он старается успокоиться и снова выпрямиться, но смешки все еще проскальзывают сквозь слова. Эдди вытирает нос. Крисси все равно как-то неловко, слезы на глазах еще не высохли, и когда Эдди натыкается на нее, осматривая салон в зеркале заднего вида, его взгляд становится уже не веселым и смеющимся, а очень, очень внимательным, и от этого становится еще более неловко. — Так… куда ты едешь? - Крисси старается вытереть размазанную тушь, но макияж все равно придется переделывать. — А, какая-то залупа под Индианаполисом, - Эдди достает из кармана телефон, видимо, чтобы посмотреть на карте. – Ха…Хоукинс, вот. — Хоукинс? - удивляется Крисси. - Я туда еду на работу! — Серьезно? - Эдди ставит телефон на приборную панель, чтобы видеть дорогу, и заводит машину. - Я тоже! Ты охуеешь, куда я устроился. — Только не говори, что в школу! — Ты чирлидерша или гадалка? — О, боже! Крисси смеется, смеется громко и заливисто, как будто они с Эдди — закадычные друзья и как будто ей не хотелось броситься под вот этот самый миннивен десять минут назад. Смеется и Эдди. Снова на глазах выступают слезы, но в этот раз совсем не от того же, от чего Крисси уже плакала сегодня. — Как тебя в школу занесло? - наконец спрашивает она, когда смех утихает. — Сам без понятия, - Эдди пожимает плечами. - Могу тебе как-то кратенько ответить, а могу сделать быстрый пересказ всей моей биографии с выпускного и до сегодняшнего дня. — Ну давай быстренькую автобиографию, - Криссси смотрится в зеркало и старается поправить съехавшую на бок бандану. Передние прядки волос, которые она завила утром, почему-то уже почти выпрямились, и это только расстраивает Крисси еще сильнее. Она пытается не зацикливаться на этом, и обращает все свое внимание на Эдди. — Я так и не поступил же никуда после школы, - рассказывает он. Голос какой-то успокаивающий, хотя Эдди вряд ли об этом подозревает. - А пока искал, чем заняться, успел в театралке для малышни поработать, и репетитором по гитаре побыть. А сейчас половина “Ржавого гроба” переехала в Индианаполис, я подумал, что надо тоже куда-то поближе перебраться. Увидел какую-то навороченую школу. Я, вообще-то, хотел просто годик со старшеклассниками спектакли поделать, а мне еще какую-то херню вроде классного руководства всучили. Зато разрешили “Хеллфаер” там устроить! — Подожди-подожди, в новенькой школе с проживанием и классным общежитием? — Ага, типа того. — В Хоукинсе? — Ну блять, куда мы по-твоему едем? — В одно и то же место на одну и ту же работу! - восклицает Крисси едва не восторженно. — Знаешь, вот в том, что ты на такое подписалась, нет вообще ничего удивительного! - смеется Эдди. Ну конечно, Крисси это подходит: мило возиться с милыми подростками, устраивать экскурсии в ботанические сады и получать конфеты на день учителя. Она тоже смеется, и прикрывает рукой свой рот. И вдруг они оба молчат. Хочется сказать что-то вроде “Ого, какое совпадение!”, но эта мысль, наверное, слишком очевидная, чтобы произносить вслух. Крисси вообще сейчас не очень хочется говорить, получается только улыбаться, чтобы не расклеиться и не разреветься опять. Даже если ей приятно болтать с Эдди, ком в горле все равно стоит. Эдди ведет машину, смотрит на дорогу и постоянно бросает взгляды на Крисси. — Ты не против, если я у тебя тут накрашусь? — Да, конечно, зачем спрашивать? — Не знаю, - Крисси пожимает плечами и тихонько шмыгает носом. Она достает из рюкзака косметичку и маленькое зеркальце, и отчаянно пытается поправить испорченный макияж. Эдди больше ничего не говорит, только постукивает пальцем по рулю, хотя в школе слыл тем еще болтуном. Крисси перерисовывает аккуратные стрелки. Диалог оборвался как-то слишком резко, настроение сменилось как будто без причины, и Эдди сам, видимо, удивлен. — Разговор сдулся, - констатирует он, увлеченно поворачивая руль. - Не дашь мне в нос, если спрошу, почему ты плакала? Крисси не даст в нос никому и никогда: не умеет, а еще не хочет казаться грубой, даже если ее очень сильно обидели. — Из-за работы волнуюсь, - это неправда. - Ну там, новые люди, все дела, не знаю, что может случиться. Это не причина реветь на остановке посреди дня, Крисси это знает. Но настоящую причину Крисси назвать не может, не потому, что это какой-то ужасный секрет, а потому, что ее не существует. То есть, существует, но она размножилась на много мелких и не очень неприятностей, которые преследуют Крисси с самого детства, подтачивают ее нервы со всех сторон, и иногда она ломается, и, как сегодня, рыдает на остановке из-за пропущенного автобуса, или в супермаркете из-за цены на диетические батончики, или в бассейне из-за того, что порвался купальник, или… да, такое случается довольно часто. Эдди смотрит на нее через зеркало, щурится, будто пытается насквозь прожечь. Крисси делает вид, что увлечена своими ресницами. — Подпизживаете, мисс Каннингем, вот чувствую, что подпизживаете, - вдруг заявляет он. — Что? - Крисси пытается скрыть смущение за возмущением. Врать она ненавидит, но постоянно приходится. - Нет, с чего ты взял вообще? — Не знаю, лицо у тебя, как будто пиздишь, - Эдди пожимает плечами и снова смотрит на дорогу. — У меня нормальное лицо! — Да классное лицо, просто подпизживаешь. — Ничего подобного, почему я не могу просто волноваться перед новой работой? — Ну тебя же не из-за этого так разъебало! — Можешь, пожалуйста, не материться в каждом предложении? — Пардон, - Эдди отпускает руль, чтобы поднять руки в извиняющемся жесте. - Так в чем же причина сегодняшнего прискорбного состояния ее высочества? Крисси молчит, пока складывает косметичку обратно в рюкзак. Объяснять не хочется, но Эдди, даже если матерится и тупо шутит, смотрит так внимательно, как будто они и правда старые друзья. И Крисси очень, очень неловко врать. — Много всего, - наконец выдыхает она, отворачиваясь от зеркала, чтобы не встретиться с Эдди взглядом. - Вообще… не знаю, у меня как будто жизнь на выпускном закончилась. — С чего это? — Ну, знаешь, когда твои главные черты характера — это “королева школы”, “капитан чирлидерш” и “девушка баскетболиста”, то твоя жизнь немного обнуляется, когда ты выпускаешься, завязываешь с чир-спортом и находишь своего парня в… - Крисси начинает нервничать, говорить быстрее и саркастичнее, поэтому резко перебивает себя, делает глубокий вдох и опускает взгляд. - Извини, это все бред какой-то. Но Эдди не смеется и не закатывает глаза, когда Крисси начинает вываливать ему свои мелкие, как она считает, переживания. — Да ради Бога, говори, что хочешь, - он машет рукой, как будто дает разрешение. Крисси молчит еще немного, решаясь. Все как-то странно. — Хорошо, - выдыхает она и ее голос еле заметно ломается. Крисси нервно постукивает ногтями по блестящему чехлу телефона. – Я… на чем я остановилась? — На “находишь своего парня в…”, - отвечает Эдди. Не отрываясь от руля, он роется в бардачке и закидывает в рот жевачку. Крисси вежливо отказывается, когда он предлагает ей. - Умоляю, скажи, что в канаве. Он меня еще в школе заебал в край, а я с ним даже не встречался. Крисси делает глубокий вдох, и прерывается на тихое хихиканье от слов Эдди. Она боится снова разреветься. — В кровати с другой чирлидершей. На утро после выпускного. Пауза. — Христосе, - Эдди присвистывает. - Дебил совсем? — Я не знаю, - вздыхает Крисси. - Мы потом долго не могли расстаться, потому что мне мама на мозги давила, что в измене мужчины виновата женщина, которая его не удержала, и вообще парни по природе полигамны, все дела… она вообще считала нас идеальной парой, ждала от меня внуков как минимум сразу после выпуска. Но он сам меня бросил. — Туда его, - легко взмахивает рукой Эдди. - А мамаша – дура. — Есть немного. — Но у тебя же была какая-то жизнь после школы, - Эдди возвращается к изначальному разговору. - Хуй с этим Джейсоном, ты же училась где-то, друзей заводила? Пять лет прошло с окончания школы. — Ну да. Училась на педагогическом, занималась танцами, а подруг как-то и не осталось, - она пожимает плечами и смотрит на сосны, пролетающие мимо окна. - Я не знаю, это звучит… странно, мне, наверное, не на что жаловаться, но я просто… — Живешь на автомате? - преполагает Эдди, кидая взгляд на навигатор. — Да! Крисси выдыхает и откидывается на спинку кресла. Кто-то ее понял, кто-то ее понял! Она не сказала ничего, только набор спутанных, несвязных предложений, даже не десятая доля всего, что на самом деле происходит и мешает ей, даже всего немногого, что Крисси готова выложить, а он ее понял, и обернул весь этот дикий клубок страхов, усталости и блеклости в такую простенькую, но такую верную формулировку! — Живу на автомате, - повторяет Крисси. - Как будто… не знаю, у меня всю жизнь был какой-то сценарий, я знала, как себя вести. А теперь… теперь я поняла, что мне нужно что-то другое, и я совсем, совсем не понимаю, что! Ей даже не верится, что она говорит это вслух. Крисси-сраный идеал-Каннингем, у которой талию можно обхватить двумя руками, от которой пахнет вишневым бальзамом для губ и которая всегда жила ту жизнь, которую хотели бы все, жалуется на эту самую жизнь Эдди-уроду, сука, Мансону. По дороге в какую-то “залупу под Индианаполисом”, чтобы учить детишек танцам и плакать по ночам в подушку от непонимания того, кто ты вообще такая. Отлично, Крисси, так держать, семнадцатилетняя ты гордилась бы, как никогда. Из королевы школы в… вот в это. В ревущую на остановке дуру с нестабильной психикой и паническими атаками по любому поводу. Хорошо хоть, что не родила в восемнадцать, хотя была возможность. Просто супер. Отлично. Зашибись. Семьдесят два, нахер, из десяти. — Крис, - зовет Эдди. Она быстро вытирает предательские слезы, которые снова начали выползать на глазах, и поворачивается к нему. - Да все нормально будет. И найдешь ты все, что тебе нужно. Считай, что друзья у тебя уже, как будто, есть. Один хотя бы. Крисси смотрит на Эдди в зеркало заднего вида, еле-еле держится, чтобы не расплакаться в третий уже раз за сегодня, бесконтрольно улыбается в пол-лица и не знает, что сказать. — Хорошо, - наконец говорит она, очень просто и коротко, и издает то ли всхлип, то ли смешок. - Ты… ты тоже так считай. Они улыбаются друг другу в отражении. Поездка обещает быть довольно долгой.

***

Робин нервно смотрит на часы и подпрыгивает на месте, пока ждет, когда Стив вытащит ее чемодан из багажника. — Мы точно ко времени приехали, Роб, не опоздали, - кряхтит Харрингтон. — А я накраситься еще успею? — “Точно ко времени” значит, что больше времени нет. Робин разочарованно стонет, запрокидывает голову и нервозно встряхивает свои руки. — У тебя за этот год будет еще 1000 и 1 возможность накраситься, - успокаивает Стив. Он смотрит на Робин сверху вниз из-за роста, но еще — слегка снисходительно. Чего, мол, волнуешься? И складывает руки на груди, как только отдаёт чемодан. Робин на этот взгляд всегда бесится. — Первое впечатление, Стивен, первое впечатление! Ты же свой чуб зачесал, как в последний раз, - ворчит она. Колеса чемодана размеренно стучат по плитке. — Это я виноват, что ты пять будильников поставила, а проснулась от того, что я позвонил? — Ты, конечно, а кто еще? — Да блин, действительно. Бесконечное переругивание, которое началось еще пару лет назад, когда Стив и Робин только познакомились, работая за кассой в ларьке с мороженым, продолжается, пока они пытаются найти главное здание школы, потом — куда деть чемоданы, а потом — загадочную третью аудиторию, которая, почему-то, не находится рядом ни со второй, ни с четвертой. Здание — новое, просторное и с отличным ремонтом. Светлые стены, большие окна, чистая плитка на полу, побеленный потолок. Шаги отскакивают от стен и разносятся по звучному коридору. Все какое-то стерильное и безжизненное, а еще — ужасно пустое, наверное, потому что детей нет. Третья аудитория оказывается в конце коридора, но Стиву удается только заглянуть на секунду, прежде, чем Робин хватает его за плечо и вытаскивает обратно в коридор. — Я увольняюсь. Стив складывает брови в свой “Какого хера ты несешь” взгляд. Длинный, прерывистый выдох не помогает Робин успокоиться. — Ме-е-едленно загляни в дверь так, чтобы тебя никто не заметил, и посмотри в правый угол, который у окна. — Зачем? — Чтобы понять, почему я увольняюсь, дингус! Тогда, все еще ничего не понимая и посматривая на Робин снисходительно, Стив чуть наклоняется вперед, и одним глазком заглядывает в аудиторию. На место он возвращается через секунду, с лицом, как будто только что вышел из чьего-то душа. — Мы увольняемся. — Эй, она мне первой понравилась! — Роб, она из моей школы. Траурная тишина. Или минута молчания за тех, кто знал Стива Харрингтона в школе. — Оу. — И рядом с ней мой одноклассник. Две минуты молчания за тех, кто учился со Стивом Харрингтоном в одном классе. И еще три за Стива Харрингтона, которому со всеми вышеупомянутыми придется общаться. — Так, какую конкретно причину пишем в заявлении на увольнение? — Уже на увольнение? Ну нет, ребятки, я сейчас работников не найду! - директриса, веселая тетенька лет эдак пятидесяти с розовыми щеками и ростом в метр с шляпкой, прерывает их разговор ещё до того, как Стив придумывает, что ответить. Она берет обоих под руки и бодрым шагом заводит в аудиторию, где Стив и Робин первым делом стараются спрятаться от двоицы в правом углу подальше. Но прятаться вечно, очевидно, не получится. *** Эдди помнит Харрингтона еще со школы, и помнит лучше, чем хотелось бы. Харрингтон - заносчивый, тупой и думает раз в месяц на контрольной по математике, и то если не подсядет к отличнице какой-нибудь. Харрингтон – грубый, токсичный, прижимает девочек к стене в коридоре и называет Эдди педиком. Харрингтон – смазливый, бесячий, не парится, кажется, вообще ни о чем в этой жизни. А теперь приперся в школу, ходит под руку с какой-то ни на секунду не затыкающейся тревожницей и собирается вести половое воспитание. Серьезный такой, ни к кому не цепляется, спокойно слушает директрису, только красный, как помидор, отчего-то, к Мансону даже не подходит. Может, изменился, может, и не такой мудак больше, может, просто не помнит ничего, только Эдди он бесит по умолчанию. А еще Харрингтон будет работать вместе с Крисси, так что надо будет поглядывать, чтобы ее он тоже по старой привычке как-нибудь к стенке не пригвоздил против ее желания. Харрингтон доверия не вызывает. А вот Робин, его подружка, вполне себе. И хорошо, что Эдди поставили в пару не с ним, а с ней, значит, не так все и плохо. Все равно Мансон здесь дольше, чем на год, не задержится, а пока можно просто делать вид, что он видит Харрингтона впервые в жизни. Да кого он там обманывает, Стиву пизда, будет страдать от шуток про школу, пока Эдди не уволится. — Значит, Харрингтон, - Эдди заходит в комнату и закрывает дверь, расплывается в ехидной улыбке. Он бы с намного большим удовольствием жил с тем длинноволосым торчком, который курирует восьмиклассников и ведет садоводство, но он вообще в другом здании, и у Эдди нет вариантов. Харрингтон разбирает чемодан. — Ага. — Король Харрингтон. — Уже давно нет. — Хорошо, принцесса Харрингтон. И половое воспитание, - Эдди опирается спиной о дверной косяк. Харрингтон выпрямляется, и смотрит, как будто… виновато, что ли? Как щенок нашкодивший. - Ты ведь в курсе, что для того, чтобы вести половое воспитание недостаточно просто переебать половину школы, да? Слышится тяжелый вздох. Харрингтон поправляет волосы, Эдди этот жест еще со школы помнит. — Ага, в курсе, спасибо. Послушай, давай не будем… — Лаяться, как в десятом классе? - Эдди усмехается, а Харрингтон кивает. - Может, если бы меня ты тоже тогда выебал, я бы сейчас не стал. Но так сошлись звезды. — Понял. Не то, чтобы Эдди держит на него какую-то обиду, не то, чтобы ненавидит, да и не то, чтобы ему вообще не насрать. Нет, просто Харрингтон все еще бесит. Видимо, даже не думает извиняться за школу. Ну и ладно. Не Эдди с ним работать. Ночевать, правда, в одной комнате, но это не так уж и важно. Харрингтон смотрит на него еще недолго, а потом коротко вздыхает и возвращается к своему чемодану. Завтра начнут приезжать дети, а сегодня Стив и Эдди больше не говорят друг с другом, они — чужие люди.

31 августа

— Давай, давай, можешь еще посидеть, мне же не надо домой ехать еще два часа, че спешить-то? — Я телефон убрать могу? — Ну видимо, блять, не можешь, если это у тебя полдня занимает! Но Макс только закатывает глаза, и выходит из машины, демонстративно хлопая дверью. Она поправляет лямку рюкзака на плече и подходит к багажнику. — Еще раз так дверью хлопнешь, я тебе руки переломаю! - грозится Билли, опуская окно. — Помоги чемодан достать. — Ты инвалидка, или кто? - стекло снова поднимается. - Сама достанешь! Тогда Макс снова закатывает глаза, фыркает, только выдыхает еле слышно какое-то ругательство. Она сама открывает багажник, и сама, кряхтя и матерясь себе под нос, достает свой огромный чемодан и скейтборд, который потерялся в самой глубине. Она специально хлопает крышкой багажника погромче, и подходит к передней двери. — Че еще? — Пока. — Я свободен? — Ага, вроде. Билли даже не дослушивает, а молча закрывает окно, как будто отрезает половину фразы Макс, и жмет на газ. Она тихо фыркает и осматривается. На подъездной площадке к школе – куча машин, детей и родителей. Макс смутно представляет, куда ей сейчас идти и кого искать, поэтому она просто стоит на том месте, откуда только что уехал Билли, и молча смотрит вокруг. Она никого здесь не знает, никто здесь не знает ее, и это одновременно радует и угнетает. Макс видит людей, и ей кажется, что все какое-то ненастоящее, что она видела все это уже раз сто. Мамин сыночек со стрижкой под горшок разговаривает со своим жутковатым братом, или просто другом постарше, компашка задротов обступили металлиста с волосами до Канады, странная девочка, которая наверняка займет место на задней парте, обнимается со своим папой и не хочет его отпускать, а сука-блондинка хохочет над чем-то несмешным со своими друзьями. Либо у Макс мысли слишком стереотипные, либо у сценаристов ее жизни нет фантазии. — Ты еще не заехала? Макс оборачивается. Один из задротов, кудрявый и без зубов, отлип от своего металлиста и забавно подпрыгивает на носках, стоя перед Макс. — Заехала, так, по приколу стою с чемоданом. Мальчик смеется, как будто Макс рассказала самую уморительную шутку из всех существующих. — Подойди к Нэнси, она всех по комнатам раскидывает. — Кто такая… - начинает Макс, но прерывается, когда видит, куда указывает мальчик. Нэнси – это кудрявая девушка в длинной юбке и с квадратным лицом, которая стоит с планшетом на ступеньках перед школой и разговаривает с детьми. – Вижу. Очень Нэнси. — Давай я твой чемодан повезу? — Спасибо, сама справлюсь, - фыркает Макс. Она перехватывает скейт под мышкой поудобнее, берет чемодан за ручку и идет через весь школьный двор к Нэнси. — Я Дастин! - кричит ей вслед мальчишка. — Ага, супер! В голове Макс старательно прокручивает все вопросы, на которые, в идеале, должна отвечать мама, в сложившейся ситуации – Билли, а из-за того, что он уехал и даже “пока” не сказал, отвечать будет она сама. — Привет! - Нэнси улыбается, щелкает кнопкой включения на своем планшете. - Фамилия, имя? — Мэйфилд, Макс. Максин. — Максин… - бормочет Нэнси, пролистывая список учеников. - Третья комната, живешь без соседки. Везучая! Где твои родители? — Уехали уже. — Нехорошо, - Макс сжимает ручку чемодана покрепче. - Так, ладно. Твои документы… — Мама отправляла на электронную почту, - отвечает еще раньше, чем услышит вопрос. - Сьюзан Харгроув. Отправляла 27 июля. Нэнси какое-то время тыкается в планшет, а потом кивает и снова смотрит на Макс. — И еще оплата за первый месяц… — Платил отец, 28 августа, - Нэнси коротко поднимает брови, как будто удивляется ответам Макс. - Не можете найти, потому что у них с мамой разные фамилии. Артур Мэйфилд. — Вижу, - кивает Нэнси. Она шумно выпускает воздух, а Макс поправляет рюкзак на плече. – Так, сейчас заселяешься в комнату, в четыре – на полдник без опозданий, занятия начинаются завтра с утра, как в обычный день, но ты это уже знаешь. Сегодня ничего нет, но кураторы могут устроить собрание между полдником и ужином, это уже как они решат. Знаешь, кто твои кураторы? Макс мотает головой. Тогда Нэнси указывает куда-то ей за спину. — Вон они, Стив и Крисси. Сейчас Аргайл тебя до здания проводит и поможет с чемоданом, а потом – свободна! Ни на Стива, ни на Крисси Макс даже не смотрит. Нэнси оглядывается, ищет кого-то. — Аргайл, хватит искать грибы! - грозно прикрикивает она, и уже через пару секунд рядом с Макс оказывается длинноволосый торчок в футболке с логотипом какой-то пиццерии. К подбору работников, очевидно, школа подошла с полной ответственностью. Аргайл добросовестно везет ее чемодан и проводит прямо до двери ее комнаты, по дороге пространно рассуждает про местные лесные массивы, как хвоя влияет на воздух и как классно здесь будут кормить. Макс не вслушивается, она хочет спать. Очень сильно хочет спать, а еще у нее раскалывается голова, как будто она вчера не слушала, как пьяный отчим ругается с мамой всю ночь, а сама бухала, прерываясь только на бесцельные удары лбом в стену, может, даже одолжила у Билли косяк-другой. В комнате нет совсем ничего примечательного. Одна деревянная двухэтажная кровать, два стола и два к ним стула и большой шкаф. Длинное окно за москитной сеткой выходит на лес за территорией, больше смотреть некуда, но Макс такой вид вполне устраивает. Первичного осмотра комнаты ей тоже хватает, так что она чувствует себя в полном моральном праве поставить будильник на без пяти четыре и прямо в одежде упасть на первый этаж незаправленной кровати и попытаться уснуть. — Да я не собираюсь жить с этой дурочкой до конца года! - визгливый голос из соседней комнаты резко бьет по ушам и Макс накрывает свою голову подушкой. — Ну подойди просто к Стиву, скажи что… — Ага, уже бегу! “Стивчик, высели, пожалуйста, эту умственно-отсталую из моей комнаты, насрать, куда ты ее кинешь!”. Он решит, что я сука, как будто я не хочу с ней жить только из-за того, что она даунша! Дальше слышится что-то совсем не такое громкое, что говорит не первый голос, и, наверное, не второй, и что Макс не может и не хочет разобрать. — Ну аутистка, какая разница, господи? — Я вообще не понимаю, почему их в обычные школы отправляют. Разве они не… социально-опасные? — Вот именно! И вообще, мне с ней в одной комнате некомфортно! Макс прижимает подушку к ушам и хочет прямо сейчас встать и дать обеим в глаз. Ее сейчас не очень волнуют проблемы притеснения людей с нарушениями в развитии, и еще меньше волнуют проблемы конкретной “этой дурочки”, да даже какая-то непробиваемая тупость, которой сочится каждое слово из-за стены, ее тоже не волнует, но что волнует – так это то, что она хочет спать. — Надо найти кого-нибудь, с кем можно ее поменять комнатами. Ну ты дура или как? Чтобы Стив не подумал, что я сука! Вот как будто она с кем-то уже подружилась и они хотят съехаться! Господи, да я этому человеку хоть заплатить готова, чтобы с этой альтернативной не жить! Джина, пойдем! Ну Джейн, какая разница? И хлопает дверь. Макс слышит, как шаги методично отстукивают в противоположную от ее комнаты сторону, и немного успокаивает свое раздражение, надеясь, что ей в разбирательствах участвовать не придется. Она почти уверена, что защищать эту Джейн, или Джину, или как ее там зовут, ей придется еще не раз, а пока лучше попытаться заснуть. Макс перекладывает подушку под свою голову, ее лицо расслабляется, дыхание начинает постепенно замедляться, а… — Приветик, меня Анжела зовут! - она открывает дверь так резко и с такой силой, что если бы это была не комната Макс, а машина Билли, ее руки уже оказались бы согнутыми в семи разных местах. Макс рычит и вскакивает с кровати. — Я очень за тебя рада, классное имя! Дай руку сюда! - говорит Макс, улыбаясь так сильно, что щеки начинают болеть. Анжела смотрит вопросительно, на что Макс молча берет ее руку, складывает ее пальцы в подобие кулака и легонько стучит в открытую дверь. — Поняла, - Анжела высвобождает свою руку и уже не выглядит такой дружелюбной. Макс заглядывает к ней за спину и видит ту самую странную девочку, которая обнималась с папой на площадке перед школой, а сейчас выглядит, как забитый щенок. - Ой, а ты одна живешь? — Ты видишь еще кого-то? — Как здорово! Послушай, тут есть одна… — Не волнуйся, весь твой план слышно было на полкоридора. Анжела меняется в лице. — Думаешь, Стив слышал? — Они, вроде, в другом конце живут, так что можешь не бояться, он еще не понял, что ты сука, и у тебя все еще есть возможность к нему подкатить. Макс складывает руки на груди, наклоняет голову и улыбается. Анжела тоже улыбается, но кажется, что она сейчас Макс придушит. Так они смотрят друг на друга еще какое-то время, Макс — размышляя, достаточно сильно ли ей жалко Джейн, чтобы пожертвовать своим личным пространством, а Анжела — молча, нервно выжидая. Сдавшись, Макс отодвигает Анжелу от дверного прохода и выглядывает в коридор. — СТИ-И-И-И-В! - кричит она. Вот и он – легенда, из-за которой Анжела сейчас так элегантно переносит свой вес на одну ногу и легонько толкает Джейн, согнувшуюся, зажав уши. От толчка она горбится еще сильнее и прячет голову в своих руках. Стив – это парень лет двадцати-двадцати пяти с очень аккуратным маллетом, птичьим носом и ростом футов в шесть. Макс уже видит, как все девочки в школе разом захотят за ним приударить. — Все нормально? - спрашивает он, когда подходит к девочкам. — Джейн хочет переехать к… извини, как тебя зовут? - Макс кажется, что у Анжелы даже голос повысился тона на два. — Макс. У меня нет соседки. Стив смотрит сначала на Анжелу, потом на Макс, потом переводит взгляд на Джейн. Она уже не зажимает уши, но, кажется, все еще не совсем понимает, что и почему происходит. — Хочешь к ней в комнату? - переспрашивает Стив. Джейн смотрит на девочек, как будто ищет подсказки, и медленно кивает. Анжела хлопает в ладоши. — Ура, как классно! Я сейчас принесу ее вещи! Будем скучать без тебя, Джейни! - Анжела пищит, как детская кукла с голосовой коробкой, когда заходит в свою комнату, сопровождаемая полным непонимания взглядом Стива. Макс только пожимает плечами. — Так, значит, Джейн Хоппер переезжает из… четвертой комнаты в третью, к Максин… — Макс. — К Макс Мэйфилд, - Стив кивает, что-то печатает в телефоне. - Ага. Понял. У вас все нормально? — Да, почему нет? Стив только пожимает плечами. У Макс не нормально примерно ничего, у Джейн, видимо, тоже, но говорить об этом, очевидно, никто не собирается, и никакому Стиву об этом знать не нужно. Анжела появляется снова только для того, чтобы всучить Джейн чемодан и рюкзак, и Макс удивлена, как она умудряется не послать Стиву воздушный поцелуй и ограничиться одним только томным взглядом. Поразительная выдержка. До полдника остается всего час, так что спать бесполезно, и Макс, шепча что-то недовольное себе под нос, копается в телефоне, удаляя будильник. Из открытого окна дует еле заметный ветерок, слабо в ответ колышатся белые занавески. Вообще в комнате все какое-то белое. “Как в больнице” - думает Макс. — Можешь вещи разбирать, я тебя выгонять не планирую, - бросает она, плюхаясь обратно на кровать с телефоном. Макс все-таки засыпает на добрых минут сорок, пока Джейн молча шуршит своими вещами, старается не хлопать дверцами шкафов, и, судя по звукам, вообще еле дышит. Последняя мысль, которую Макс помнит перед тем, как отрубиться — год будет интересным. И неизвестно, в хорошем или плохом смысле.