My paradise

Под руками грубая хлопковая ткань, обрезанные под мясо ногти слабо скребли её в беспамятстве. Аякс распахивает глаза резко, роговицу щиплет от яркого белого света. Он потерял сознание? Руки еле шевелятся, пальцы ног неохотно поджимаются, отдавая резкой болью куда-то под коленку. Его запястья оплетают шнуры, в вене несколько игл, пищат датчики... Аякс бегло озирается, паника мягко касается плеч, но сесть на адреналине всё равно не удаётся, только крепче сомкнуть челюсть и с мелким зудом в кончиках разминать пальцы, выворачивать ладони, стараясь не задеть перевязки и компрессы. Это больница — перед глазами отштукатуренный потолок со слепящими лампами. Голова со скрипом поворачивается к плечу, взгляд упирается в ширму. Белую, плотную ткань; он тянется рукой и трогает: растянутая резина с примесями. Пытается толкнуть, но едва сдвигает на пару сантиметров назад. Сам создаёт шум и тут же прислушивается по въевшейся привычке бояться шорохов. В воздухе не трещало напряжение, как прежде, наоборот какое-то сонное умиротворение разливалось по стенам. Аякс шестым чувством чуял присутствие ещё кого-то, знакомое чувство — знакомый запах. Но в точности разобрать не мог и всё трепыхался, стремясь вернуть чувствительность и силу в конечности. Выходило смутно. Он выдохся, отпустил, расслабил перенапряжённые мышцы, веки сомкнулись сами собой. Это, кажется, конец. Не его, а трагедии. Которая, должно быть, ещё тихонько дышит под завалами в груди остывающих детей, прибитых скулящих животных, из последних сил перебирающих лапами в глупых ничтожных попытках. Какие они все букашки перед мощью стихии, какие грязные в переулках, когда стоят молча, не дыша, зажимая рукоять краденного ножа. Аякс хотел быть чище, Аякс хотел быть честным. Где теперь его честь? Погребена под пылью — чужим прахом. Но люди остались. Живые, не вполне здоровые, мальчишки с пугливыми огромными глазами... они ждали его где-то там за дверью, ждали как нового лидера, который должен по обыкновению сказать, что делать, что будет, чего ждать. И Аякс должен встать, должен идти к ним, говорить. Он не хотел — он желал бы умереть под этим тяжёлым одеялом и не видеть людей ближайшее столетие. Но там... там был Капитано, а с ним Панталоне с этим безмолвным сухим взглядом и потрескавшейся улыбкой, с лисьим прищуром, сильно хромающий, там был Скарамучча со всей его желчью и язвительностью. Там был отец. Аякс хотел к ним, хотел обнять крепко до смерти, душа и кусая за ухо друга, хотел говорить с Панталоне и слушать сердцебиение капитана, перекинуться парой фраз даже с Дотторе, пошутить про его выцветшие глаза цвета красного чая что-нибудь ужасно глупое, сравнить с белым зайцем-альбиносом, которых он почему-то всегда опасался в детстве, когда ходил в контактный зоопарк с мелкими. Позвонить им наконец... От осознания количества дел он только сильнее желал закрутиться в конвертик с одеялом и не просыпаться до завтра. Всё то он хотел, а сам лежал и в потолок через рот дышал, смотрел как-то слабо, придушенно, порой светлые пятна плыли — отсвет от ламп. Глаза болели, голова гудела — Аякс старался игнорировать. Нужно быть сильным, чтобы встать, нужно быть крепким, чтобы выдержать, чтобы натянуть улыбку поправильнее, лучезарнее. Хотелось плакать. Громко, навзрыд с криками и стенаниями, с горячими сжимающимися лёгкими от кислородного голодания. И чтобы губы ладонями не зажимать привычно, не сдерживаться, разнести пару стульев в щепки об стену, рычать озверевше, бросаясь на всё, а потом свалиться на пол и тихо молча так лежать, истерично трястись, сжимаясь в комок, обнимая себя руками, защищаясь от невидимых плевков и издёвок, от пинков в спину. Проживать. Каждое чувство через себя пропускать и дать выход всему накопившемуся. Не выпинывать их на задворки сознания, потому что не вовремя, как нерадивых старших детей, которые «пробник», на которых внимания и времени — жаль. Плечи дрогнули, юноша осторожно, чертыхаясь и дрожа, повернулся на бок, поджимая острые коленки к груди. Он всегда был сильным, тем самым старшим братом, который всё на свете знает и всегда-всегда поможет. Дети свалились на него в пресловутом детском возрасте: прошло несколько месяцев после того, как они со Скарамуччей сбежали, первое время не показывались нигде, в полицию идти опасались из-за связей организации, впрочем, от любых незнакомых шарахались, как от огня. Выживали мелким воровством и какими-то случайными подработками за хлеб на вокзале или от доброй старушки, которой «сироток жаль», никто ничем уже давно не брезговал. Было холодно и очень голодно, но о возвращении и мысли не пробегало, о том месте вспоминали с холодным потом после рваных ночных кошмаров на картонках позади дешёвой забегаловки. Так бы и продолжалось, но Аякс — везучий; мальчишка встретил свою мать по чистой случайности, когда просился на работу разносчиком. У неё густые рыжие кудри до поясницы, забранные назад в низкий хвост, и глубокие океаны-глаза, вкрадчивый мелодичный голос, который отпечатался в памяти навсегда. Она долго смотрела на него, прежде чем подойти, когда Аякс ругался с мужчиной средних лет насчёт очередного заказа, мелкий пацан был одет грязно, крайне бедно, стоял почти в лохмотьях, которые по виду всё равно старался держать хоть в каком-то виде, иначе его бы совсем не брали на работу, а там дорога только в тот же криминал, о котором они со Скарамуччей взаимно молчали, поджимая губы — знали, что это вход без выхода, где станет хуже, но живот крутило, с голода пухли, Аякс почти простыл в последнюю ночь, близились заморозки. Женщина так же не блистала богатством, но она была, живая и тёплая, с натруженными шершавыми руками, сильно пересушенными из-за быта прачки. Коснулась плеча, заставила обернуться на себя и буквально впилась в лицо глазами. Как матери не узнать сына? Аякс застыл столбом, по-идиотски хлопая ресницами, такой же поражённый, он был готов списать всё на воспалённое сознание, но потом женщина заговорила и он бы поклялся, что на инстинктивном уровне узнал эту исконно ласковую интонацию. Поцелуи в лоб, объятия и долгий плач. Беззвучный, когда только плечи с подбородком трясутся, даже носом не шмыгала, пожелтевшим застиранным платком тёрла до красноты и его тоже, за уши тянула, волосы всё трепала. Аякс сбивчиво рассказывал их жизнь и к Скарамучче привёл, который её ещё несколько месяцев шугался и почти ничего не говорил — так его замкнуло. Жизнь была не долгой и не сказать, чтобы сытой, но с крышей над головой и заботливыми руками стало гораздо теплее. Вызволить отца семейства они так и не смогли: женщина оставила эти попытки на трёхлетие самой младшей девочки. Новопришедшие мальчишки при одном слове об организации сильно вздрагивали и мотали головами синхронно, хотя в контексте и слова про возвращение не было. Она умерла в ночь. Ушла с лихорадкой, с тяжёлым длинным вздохом, когда из сильно истончившихся пальцев с нарывами выпал желтоватый платок с вышитыми на нём инициалами. Аякс до утра просидел у постели, он молил Бога: просил дать ему то-ли сил вытерпеть, то-ли забрать следом за матерью. Тогда юноша научился плакать совсем без звуков, тогда он намертво определил свою цель. Рассвет касался мальчишеских рук, зажимающих платок, отросшие ногти порвали его. Аякс зашивал под солнцем и надеялся, что он сможет так же легко перешить свою душу: раскроить и состряпать новые швы, покрепче прошлых. Нитки гнили, расходились и рвались, на полупрозрачной ткани оседали солёные капли. Было больно и невыносимо душно, из распахнутой форточки воняло жжёной резиной. Она была совсем холодной, уже бледно синеющей, когда её нашёл Скарамучча. Он тоже плакал, долго и много, вся рубашка Аякса измялась и промокла. Мелкие кричали, хватаясь за карманы его штанов. Нужно было думать чем похоронить, замолкший на несколько лет друг в пятый раз истерично пересчитывал накопления — их почти не было. Аякс качал младшенькую, пел сипло дрянную колыбельную, не попадая ни в одну ноту, смотрел безотрывно на золотую цепочку, бережно завернутую в бумагу — последний подарок отца своей супруге. Мальчишка ушёл тихо, сквозняк хлопнул дверью. Заложил в ломбард, с желчью выторговывая каждую копейку. Вернулся с деньгами, грязными и сальными, Скарамучча только посмотрел слепо, будто мимо него совсем и поправил заплатанное одеяло на коконе тел младших. Он думал продать тело. На органы или педофилу — пока не знал. Думал, что кто первый предложит, за тем и пойдёт. Совсем как бездомная собака. Аякс цинично считал похороны. Самый дешёвый гроб, деревянный крест, место на окраине, под кроной дуба. Сходилось, оставшегося хватит ещё на месяц-два, как дальше он не знал, лишь крепко за руку Скарамуччу держал. На ночь чуть к себе за верёвку не привязывал, чтобы не смел дурь творить. А в воздухе витало, чем голоднее становилось, тем плотнее криминал дышал в затылок, мокрых от пота волос касалось ледяное дуло пистолета. Аякс бесконечно ворочался, смотря на выставленный в коридор гроб. Девочка стояла перед ним на коленях и долго упорно молилась. Старший не говорил им безысходного: не поможет. Хотя бы психически должно чуть вытащить, иначе и они совсем с ума сойдут от горя. И так не жили, концы с концами кое-как выводились: квартирка своя просто, только за коммуналку выходило, а они её экономили, капли на счету держали. Но без взрослого прокормить три рта и своих два — непосильная задача. Аякс пришёл к Капитано на девятый день. Мужчина поставил ему рюмку водки, выдерживая традиции. Он мать знал, чёрт знает как они познакомились и на чём сошлись, но она ему близка была, дорога что-ли, юноша не хотел спрашивать — заместо этого открыто просил работы. Ему нужны были деньги, срочно, достаточно много и пора было применять навыки, то, что он умел с малых лет лучше всего: драться. Первый спарринг прошёл провально. Второй и третий — тоже. Аякс валялся на тёмном полу, задыхаясь. Он нападал снова и снова, как озверевший, и повалил в итоге белокурую девчушку чуть его постарше на землю, благодаря одной энергии. Она только вскринуть успела, как он навалился всем весом, зажал хорошенько и категорично не расцеплял захвата до команды Капитано. Он был принят. Обучение было долгим, изнурительным и абсолютно бесконечным. Аякс не вылезал из зала, его отрубало там же, на растеленных матах, спал по несколько часов и снова вскакивал. Драил полы, латал одежду, посуду мыл за всеми — всё сам. Капитано взял под протекцию всех детей, Аякс кроме как об этом ни о чём не думал. У них наконец-то появился свет — погасили долг за неуплату; свежая тёплая еда. Там орудовал Скарамучча, который незаметно, как-то само собой, пристроился в компанию очкариков за компьютерами. Они то-ли от скуки, то-ли из оставшейся доброты начали его учить по-немногу. А он втянулся неожиданно и таланты проявил, но не мог оставить семью. Так, они с Аяксом начали посменно жить дома, отдыха в глаза не видели и слова такого не знали, спали где придётся, только последнему есть приходилось — иначе Капитано отсылал его на несколько дней, потому что юноша падал в обморок от перенапряжения спустя несколько часов тренировки. Скарамучча ломал глаза об экран и выучился очень быстро печатать, разбирал программы, то и дело что-то паял, чинил, сводил провода, зависал с изолентой, изолируя, пока Аякс набирал мышечную массу, отжимаясь до двухсот раз в сутки. После, один из них приходил домой, целовал каждого из младших по очереди в лоб и слушал рассказы о школе, о детском саде. Твёрдо стоял вопрос о том, кто пойдёт на родительское собрание, когда Аяксу перевалило за четырнадцать, а Скарамучче должно было исполнится столько же через несколько месяцев. Пошёл Капитано. Он учил их воспитанию по книгам, строгому, почти военному, но с уверенной моралью, потому парни не протестовали. Аякс часто засыпал с посоветованными собраниями в руках, он запоминал мало, но что-то иносказательно перекладывал Скарамучче, и вроде у них лепилась вещь относительно похожая на семью. По крайней мере малышка-младшенькая больше так сильно не заливалась слезами по ночам и даже согласилась спать без ночника пару дней. Но шаги тяжело было вымерять досконально, дети задавали много вопрос, например: откуда у Аякса столько гематом и ссадин, кто этот мужчина, который так часто заглядывает к ним с подарками и обучением, почему Скарамучча не спит по ночам и почти не разговаривает, почему мама умерла. Они не знали ответа, старались всё передать через объятия, но их было недостаточно и хрупкая связь рвалась в ссорах и криках, когда нервы были на пределе, когда до получки две недели, а жить просто нечем и непонятно чем кормить мелочь завтра, где заработать. Всё это истощало. Скарамучча замыкался в себе, топился в мире техники, у него под глазами чёрные пролежи, губы посинели, истрескались все и давно уже не растягивались в хитрой улыбке, какая была прежде; Аякс с головой уходил в тренировки на смерть, он жил в зале и обнимался с гантелями и штангой, как с дорогими друзьями. В пятнадцать Капитано впервые показал ему настоящий бой. Первые серьёзные шрамы и глубокая пролежь меж бровей, которая к его совершеннолетию превратилась в отчётливую морщинку. Такие у Скары под глазами из-за завалов истончённой кожи, и несколько ожогов на руках и предплечьях: его пару раз било током; один раз он резался и был пойман с поличным. Аякс тогда побелел больше, чем в день смерти матери. Годовщина была, ровно год с того. Малышка стояла в проходе, держа подмышкой плюшевого мишку с верёвочками вместо глаза — старший обещал сегодня пришить пуговицу. Полез за нитками, не нашёл, решил за аптечкой в ванну — там всегда были хирургические на страшный случай, Капитано оставил. А он там... в ванне сидит, в одежде с закатанными рукавами, мокрый и мёртвецки мрачный, волосы щёки облепили, слёз не видно, а глаза красные, воспалённые с полопавшимися капилярами от перенапряжения. Смотрит за душу, прогоняет без слов, злится. Поссорились страшно, по разным углам сидели долго, хотя оба в глубине понимали, что это совсем ни к чему, что так они только детей обременяют своими склоками, но никто первым шаг не делал, рутина поглощала их разинутой пастью кита. Прошёл год, роковые слова подзабылись, Скарамучча готовился съехать и жить один. Это с самого начала была семья Аякса, юноша подходил им больше и эмпатии открытой проявлял тоже больше. Как бы его в тот вечер не хватали за руки, почти не умоляли остаться, он был непреклонен и ушёл сначала в центр к своим компьютерам, а потом снял маленькую квартиру-студию в том же здании. Аякс изредка и коротко навещал его. С появлением документов, о которых позаботился Капитано после первой встречи с рыжим мальчишкой, они встали на учёт, как сироты — отец юноши числился пропавшим без вести. Официально все пятеро были усыновлены капитаном, взяты под крыло и даже опека несколько раз приходила, они разыгрывали семью, не так далеко уходя от истины. Но в шестнадцать лет Скарамучча вышел из-под опеки, и по правилам должен был вернуться в детский дом или получить полную дееспособность, но вдруг подвернулась пара из двух женщин, иностранок, которые пожелали забрать его к себе. Аякс знал это по его письмам, отправленным уже после всего. Они прощались в аэропорту плача без слов. Это было лишним, клятвы — пустыми. На последок только крепко сжал его руку и неслышным шёпотом пожелал ещё одной встречи. Кто мог бы подумать, что при таких обстоятельствах... Аякс плакал. Так же тихо, прикрывая рот ладонью, остаточно содрагаясь. Это было нервное, это было то, что нужно выпустить, чтобы смочь завтра улыбнуться рассвету без иронии и застоялой злобы на мир. Быть снова чистым, каким он смог через долгие беседы с психотерапевтом — совет Капитано. Верный. Ему лет, как горам, и опыта столько же, такое никакой ускоренной программой «пятилетку за три года» не обгонишь, ну, никак. Он его любил. Сначала, как спасителя, своего благодетеля, потом пытался, как отца, наставника, но это пресекалось, особенно первое, часто грубыми словами «у тебя есть настоящий отец, Аякс». У него был, и юноша даже помнил его — как жалкого слугу и исполнителя, как слабака, уташившего своего собственного сына в бездну. Капитан таким не был, капитан был сильным и надёжным, он, казалось, знал ответ на любой вопрос, мог рассудить по совести, мог научить, показать. Мог спасти. Аякс мыслил низкими категориями и сейчас ему было почти стыдно за прошлое, но он понимал свою риторику. Его любовь медленно переростала в нечто глубже, основательнее. К Капитано юноша пришёл сам, а не попал по случайности, своими руками тяжёлую дубовую дверь на себя тянул и своими ногами топтал ковры в гостинной. На своих же уходил, свободным был, не привязанным, из-за этого их связь не смогла стать совсем родительской, была больше исполнительной. С совершеннолетием Аякса так стало и на бумагах, но не в сердце, там давно творился природный хаос, в котором чётко читалось только слово «любовь». Любовь душила и возрозждала. Любовь это то, как Панталоне смотрит на Дотторе и улыбается уголками губ, прищуривается, довольный только наблюдать партнёра, совершенно счастливый, когда касается его: поправляет застиранный до катышек халат, завязывает ловко галстук прям до шеи, чтобы давило негодяю, в ломкие волосы пальцы запускает, массирует кожу головы. Любовь это то, как сбивчиво мама говорила об отце, об их жизни «до». Счастливой, длившейся целый десяток лет — ровно столько было Аяксу, когда они ушли в подземье. Но отец ещё долгое время мог возвращаться. Он сгорал по нитке, осыпался пеплом на когда-то тёплый пол — теперь денег на такую роскошь не хватало. И он сгорел. Аякс не знал, что думает об отце, но не мог отмахнуться и оставить. Он жилы рвал за родного, это уже принцип, это по чести, по его законам, выведенным рукой Капитано, потому что больше некому было и юноша на самом деле был счастлив, что ему так повезло. Слишком многие кончали так, как одно время хотел Скарамучча. И теперь его задача — не дать нововышедшим закончить в борделе или притоне с пулей промеж бровей. А это будет не так просто и выживаемость явно не сто процентная выйдет, но он хотя бы попытается. Силы нашлись, Аякс осторожно перевернулся обратно на спину и смог приподняться на локтях. Он подслеповато из-за недавних слёз осмотрелся вокруг, как будто что-то могло измениться. Ощущение присутствия ещё кого-то не исчезло, а ширмы обхватывали его с двух сторон, с двух остальных — стена. Парень чертыхнулся, касаясь пальцами сгиба локтя, где виднелся катетер, рядом стояла капельница. Нехорошо, наверное, будет их вынимать? Он к стене буквально привязан этими разноцветными проводочками, датчики обнимали запястья и голени, несколько присосок виднелось под бинтами на груди. Самым логичным было бы просто позвать? Аякс почти решился попробовать голос, игнорируя стеснение и то, что он может разбудить своего соседа. Ведь отчего-то же его загораживают этими ширмами? Но его прервал звук проворачивающейся ручки двери, шаги тихие, неторопливые. Это точно мужчина, причём щупловатый, он ступал тяжело, прямо оседал к земле. Прошёл мимо импровизированный комнатки Аякса куда-то дальше — ну, точно их двое. — Лоне, — Аякса прошибло насквозь. Конечно же! Как он по шагам только не узнал. Ответом мужчине лёг приглушённый смешок. — Как самочувствие? — Как только тебя вижу, сразу лучше становится, — в нём явные нотки заигрывания, шуршит одежда, должно быть, банкир касается груди возлюбленного, забавляется с отросшими прядями, перетекая руками к шее, притягивая к себе ближе. — Внеси эту инновационную методику в список обязательного для реабилитации. — Только твой личный, — док фыркнул, явно поддаваясь и склоняясь под цепкими руками Панталоне. Противиться ему — только сильнее петлю затягивать. Они посмеялись, обмениваясь мягкими поцелуями, едва касаясь губ. Сейчас у обоих страшно сухие, банкир в перерывах между нежностями даже просит воды, ему, конечно, приносят. Из кулера, который прямо в палате. Похоже, его никакие ширмы не огораживают, Аякс подумывает, что это из-за того, что мужчина давно не спит и явно может ходить. О себе такого яркого юноша сказать не мог. — А на самом деле? — зашуршало одеяло, оттеняя слова. Дотторе присел на край постели, прямо как в дешёвых мелодрамах. После этого девушка очень трагично умирает, Аякс даже взглотнул — у Панталоне не было никаких причин умирать. Но док крепко стиснул его прохладные ладони в своих, разъеденных хлоркой и кислотами. — Не очень приятно, Дотторе, — у него тон глубоко замученного человека, — вернулся экспрессом в детство, ничего хорошего, скажу я тебе. Но терпимо, с тобой — терпимо. На его языке это значило «я справлюсь, просто будь рядом». Дотторе отозвался неясным мычанием, поднёс рабочую левую руку к губам и несколько раз поцеловал разбитые костяшки, пальцы все в пластырях, один, который в гипсе, погладил сострадательно. Мужчина удивительным образом проявлял так много чувств к нему одному, он их как будто копил глубоко в себе на протяжении всей жизни и с появлением Панталоне выплёскивал всё разом, выливам ушатом, так что почти оглушал, но банкир попривык со временем и только усмехался, принимая всю ласку. Сам тянулся, впутываясь в локоны, тянул до шипения и прежде ругательств целовал глубоко в губы, скользя языком по кромке зубов, врываясь нагло за них, щекоча нёбо. Аяксу захотелось покашлять, чтобы как-то напомнить о своём присутствии, с другой стороны не стоило им мешать — двоим явно было о чём поговорить. Юноша со скрипом повернулся на тот же бок, на другой он просто не мог из-за проводов, к сожалению, он был по направлению к парочке. Глаза закрыл и уши тоже стоило, но руки больше не шевелились, Аякс отрешённо слушал чужую нежность и думал, много думал. Дотторе гладил по рукам, залезал так ненавязчиво под повязки и ткань, массировал затёкшие мышцы, разгоняя кровь. Он всё время говорил, бархатный сипловатый тон не хуже проминания нужных точек заставлял сердце работать охотнее. Панталоне смотрел в любимые черты из-под полуприкрытых век, ресницы мелко трепетали, отбрасывая под глаза тени. Он не мог сдержать мягкой улыбки, поглаживая подушечками пальцев в ответ внутренюю сторону ладони. Это знакомый жест, только между ними. Успокаивал, позволял сосредоточиться на словах, занимая нервный тик чем-то полезнее дребезжания. — Что там снаружи? — вопрос, вроде, ни к чему не обязывающий. Дотторе притих, подбирая формулировки лучше сухого набора цифр, который мог выдать. Иногда приятно было вернуться к полуофициозу, где они оба не стыдились воспринимать человеческую жизнь как ресурс. — Ничего, — усмехнулся, иронизируя, — убирают обломки. Нам наконец-то прислали помощь, — фыркнул, — очень вовремя. Аякс не удержался от такой же кривоватой ухмылки. Натруженные ноги и руки ныли, раны были свежими. Панталоне тихо вздохнул за ширмой и, кажется, крепче сжал руку Дотторе. — По крайней мере они справятся быстрее, — он вернулся к поглаживаниям, успокаивая и себя этим в равной степени. Док только склонил голову, выражая что-то вроде согласия. Ему по большому счёту было плевать, всё это время его голову занимало только благосостояние возлюбленного и периодически организация, которой было бы очень кстати придушить надоедливого в одночасье. Дотторе злился и не скрывал, но под руку никогда не лез, позволяя взрослому состоятельному партнеру вершить свои грязные делишки, то есть безбожно рисковать жизнью вместе с едва перешедшим порог взросления пацаном, который меченным оказался. Капитано под хорошим замком держал эту информацию. Панталоне раздумывал над чем-то уже полдня, док точно это видел и пытался прощупывать, но мужчина только качал головой, ясно видя все попытки. Говорил, что не сейчас, что ещё думает и не уверен. Дотторе медленно начинал беситься, стоило ноткам скрытности проявиться в его обожаемых глазах, подпиленные ногти скребли нежную, почти фарфоровую при правильном уходе кожу, оставляя за собой россыпь кровяных точек. Панталоне только фыркал, потирая «раненное» место. — Я думаю уехать, — выдохнул честность. Сам чуть ли не испугался, но Дотторе крепко держал его, а значит бояться было некого. — Куда? — вопрос был простым. За это Панталоне очень его любил: док не брался рассуждать, не хватался за голову от до ужаса странных мыслей партнёра. Он просто спрашивал в ответ, так же прямо и невинно. — Куда-нибудь в жаркие страны с морем, — это звучало мечтой, если не знать сколько нулей у него на счету прямо сейчас. — Можно, — Дотторе легко кивнул. Он оценивал исключительно положение здоровья и свои планы, которых обычно не было вовсе. — Ты мальчишку тоже хочешь тащить? — Всё то ты знаешь, — мужчина потянул за нос, весело усмехаясь, ни капли не обижаясь — давно привык, что они с Дотторе друг друга читали вот так. Перестал стесняться внутренностей, которые «у всех одним цветом, Лоне». — Но у него обязанности, работа, семья даже, кажется. Целая орава мелкого расходного, — Панталоне ловко ущипнул под рёбрами несколько раз, вызывая цыканье и кошачье шипенье. Укусил если бы мог, но пока слишком слаб для таких рывков. По носу щёлкает в довершение тирады, а Дотторе уже почти выглядит обделённым и обиженным, рук, правда, не расцепляет — всё так же обнимает левую, как свою личную путеводную звезду, якорь в штормовом море. — Потащим всех, если согласится. — Даже этого хмурого капитана? — Дотторе говорил так, будто он — солнечный лучик. — Вообще — да; но он едва ли продержится неделю. На военных учениях про отпуск не рассказывали. Аякс крепко зажимает рот ладонью, чтобы смешки не выдали его. Осязание и слух Панталоне притуплены тяжёлым физическим состоянием: он не так чуток, как обычно, и мог не заметить активности парня за всё это время. Удивительно, улыбка прилипает к губам, Аякс ласково щурится при одном упоминании имени, едва касаясь, гладит шею и себя же по предплечью. Там касались его руки. Коснутся снова, стоит выползти из тихой обители регенерации. Раны зарастут, шрамы побелеют со временем — всё проходит. Капитан одно время сравнивал это с неумолимым течением воды, с круговоротом жизни, который твоё мнение уж точно не спрашивал: идти ему или остановиться. Но мелкий выбор, которому они всегда придавали неоправданно большое значение оставался. И Панталоне спросит его, мягко касаясь ладони, легко поглаживая её, чтобы успокоить больше себя, чем парнишку. Аякс очень хотел сказать «да». Они заслужили это, мир не рухнет без них за две недели, счета не обвалятся, хотя конкретно этот момент банкиру ещё предстояло донести — юноша был уверен, что в шезлонге на пляже в его аристократичные руки охотно ляжет планшет со сводкой данных. Оторвать Скарамуччу от мощнейших компьютеров современности так же было бы славно, не менее сложно. Впрочем, с приставкой «мелкие едут тоже» он точно согласится. Аякс не так много знал о его новой семье, только то, что это две высокопоставленные приличные дамы, которые воспитали в нём много характера, почти женской требовательности и определённый избыток манипуляций. Семьёй он называл их редко и неохотно, всегда обходил прямые формулировки или просто смолкал, переходя на чистые колкости, которые уже не несли в себе подтекстов и скрытых эмоций. Хакер любил родных Аякса, как его самого — искреннего друга. Был с ними близок, продолжал слать подарки из-за границы, ни разу не забыл о дне рождения, всегда: открытка и посылка. А в ней мало, половина наугад и сладости, но ленточка белая и бант на ней — знак мира. Аякс улыбался совершенно неприлично и все эти мелочи хранил, как память. Мальчишки держались друг друга всегда, какая бы ссора не разводила их по сторонам. При серьёзном выборе они бы разошлись на красный и синий, но не стали воевать; Аякс уступит, Скарамучча уступит — они снова окажутся на противоположных сторонах и только посмеются. Истинный друг — Аякс улыбался и сейчас. Осталось выдумать, как утянуть за собой капитана, который точно станет напирать на долг, отвественность и свои бесконечные обязанности, где половина — не его. Он жил работой, потому что другой жизни не знал. О прошлом не говорил практически ничего, юноша знал только про войну в раннем возрасте и больше ничего. «Ничего», видимо, и было там. Капитано неохотно раскрывал карты, особенно — душу. В начале ссылался на то, что Аякс слишком маленький, мелкий пацан, едва держащий штангу ровно, криво усмехался. Потом просто замолчал и сейчас часто так же делал: держался не особняком, но тихо. Просто тихо, безмолвно, обдавая мерным дыханием, уводя в тайны через отзвук ровного сердцебиения о рёбра. Аякс никогда особенно не лез: был стыд вперемешку со страхом, было уважение к границам человека, которое на других не распотранялось. Он знал точно, что на серьёзный вопрос последует серьёзный ответ. И никогда не спрашивал. Убивали ли вы, капитан? Что чувствовали, как было потом? Аякс перевернулся обратно на спину. На него как будто вылили ушат ледяной воды, по спине поползли мурашки, по вискам мелкими каплями стёк пот. Парочка за ширмой продолжала миловаться, всё ближе соскальзая к шёпоту, к протяжным поцелуям, но он перестал замечать их, сознание отрезало шумы, осталось ощущение свежей крови на руках. Капитано говорил, он предупреждал об инстинктивном ужасе преступления. Аякс на бессознательном уровне метался между ожиданием наказания, покаяния и уверенностью в собственных действиях. Он шёл туда, зажимая лезвие в руке, он знал, что сделает. Пожалел? Нет. Не знает. Да, и снова — нет. Шевельнул пальцами, приподнялся на локте, всё тело отозвалось ломотой. Панталоне вздрогнул — почувствовал. Вымытые заботливыми руками волосы упали на щёки, Аякс глубоко дышал полной грудью, промывал лёгкие от яда сомнений, жмурился до пятен перед глазами, чтобы ослеп на несколько секунд и посмотрел на мир ясновидящим в следующие. — Аякс? — у него ласково беспокойный голос. — Да, я, — он откровенно кряхтел, пытаясь усесться, — всё в порядке. Первое, что увидел — пальцы Дотторе. Они быстро отодвинули ширму, прямой свет ламп ударил в лицо, обезоруживая. Аякс подслеповато пытался сморгнуть влагу, всматривался в мало изменившийся облик доктора. У него почти зажили передавленные запястья и сгибы локтей, обычно истыканные иглами — явное влияние Панталоне. Мужчина сидел на койке полноценно, знакомо сцепив пальцы в замок на бёдрах, даже сейчас держал прямую осанку. Юноша на силу улыбнулся ему, всё ещё жмурясь, опираясь о Дотторе, который встряхнул, как котёнка, и припёр к стенке, подкладывая подушек со всех сторон. Он, кажется, давно заметил, что пациент очнулся, просто решил не вмешиваться, а сейчас действовал по безмолвной просьбе партнёра, скупо проверяя состояние, осматривая датчики. Пульс в норме, дыхание стабильное, без шумов, малость повышенная температура — лёгкий озноб. — Позвать Капитано? — Панталоне отвечал за коммуниацию, пока док склонился над лицом без особого интереса, стряхнул чёлку, прощупал виски. — Нет, не нужно, — Аякс совсем слабо покачал головой. — Ты можешь встать, — мужчина выпрямился, с оттенком недоумения осматривая мальчишку. — Слабость? — Да, сильная, — неуверенно кивнул. Дотторе нахмурился, он едва заметно обернулся к Панталоне, передавая во взгляде парочку мыслей. — Вставай, — тон обжёг. Аякс чувствовал, как его пробирает ток, как самые мелкие волоски на теле встают дыбом, в груди шипит пожаром негодование, на языке крутятся охотно подобранные оскорбления. Но он не произносит, а только крепко смыкает пальцы на бортике койки, садится сам на силе рук. Слова воспринял слишком прямо. Дотторе усмехается, отходя чуть в сторону: так, чтобы поймать при случае, но не помочь. Манит к себе чем-то недостижимым, усмешкой этих изломленных тонких губ, оценивающим прищуром. Аякс спускает ноги с постели, его лицо кривится невообразимо, как будто он с усилием пережёвывает самый кислый в мире лимон. В ступнях, икрах совсем нет силы, чувствительность частично утеряна, мышцы сводит короткими судорогами. Мальчишка проминает, сгибаясь пополам с оглушающим вздохом. Панталоне почти поднимает ладонь, чтобы остановить пытку, но сдерживется, смотря, как пылко краснеют щёки, как Дотторе мягко покачивает головой, мол, пусть. Аякс поднимается, впиваясь пальцами в бортики койки. Он держит вес на развёрнутых мышцах и очень медленно переносит его вниз, вставая всё лучше, устойчивее. Страх стучится в груди, но боец сглатывает его, как терпит изучающий взгляд Дотторе. А там, оказывается, почти не больно. Стоять вправду можно, насчёт ходить... Юношу ловят подготовленные руки, ставят по стойке смирно, удерживают на месте, чтобы не заваливался назад от любого движения. Распущенные локоны Панталоне скользят по плечу, мужчина обеспокенно заглядывает в лицо: — Дотте, оставь его. Медик посмеивается, но послушно отступает, позволяя Панталоне усадить несчастного обратно на кровать, сыпля нравоучениями, совсем как старик: — Что ты на всё ведёшься, как маленький. После того, что было, тебе неделю можно смело в потолок дуть и книжки читать, никаких «вставай». — Но вы не помешали, — Аякс откашливается в кулак, он накрывает руку банкира своей, док наблюдает щепетильно внимательно, но решает не лезть пока что. — Дотторе не стал бы лгать, встать ты действительно можешь, — Панталоне не увиливал, это слышно по голосу. Юноша коротко усмехнулся, распознав в этом заботу: мужчина хотел показать, что всё не так плохо. И это действительность, он позволил себе широкую улыбку. Почти, как тогда — под слепящим солнцем перед дверьми торгового центра. Внимательные слепые глаза смотрели в душу, Аякс сидел в полоборота, легко подставляя грудь. — Вижу теперь, — отросшие локоны защекотали шею, в некоторых местах скрытую пластырями. — Спасибо. Это не была благодарность Дотторе — юноша даже не смотрел на него — это было кое-что ужасно глубже. Их взаимная открытость закончится плохо — оба улыбались этому, как старой, изученной со всех сторон шутке. Страшно иррационально не было. Аякс всегда благодарил так, но впервые за что-то настолько... необычное. Спасение, открытые глаза и пара серьёзных уроков. Он крепко стиснул руку Панталоне. — И я поеду с вами, — с этого довольного прищура можно было ссыпать сахар, — с удовольствием. — Капитана своего уговори, — Дотторе фыркнул откуда-то так далеко, хотя он стоял всего в паре метров от них. — Я постараюсь, — Аякс не отрывал взгляда от своего второго наставника за жизнь. Они рассмеялись в унисон. Хохотали громко и долго, крепко обнимались, заваливаясь на койку с ногами, путаясь в конечностях. В груди было совсем пусто, так легко-свободно и очень горячо от сердца. Они говорили безо всякой меры, прерывались только на лечебное пойло из рук Дотторе. Аякс вполуха слушал его краткие наставления о выздоровлении, их можно было заменить одном словом — отдых. То, что мальчишка не любил признавать. Панталоне хмурился, как серьёзный взрослый, и приходилось кивать, скрывая широчайшую улыбку за ладонями. По крайней мере после он снова заговорит и будет рассказывать такие смешные случаи с работы, свою историю, проговариваясь в откровенностях с абсолютным отсутствием стыда. Будет за руку держать, пока неровное каре щекочет кожу. Аякс тонул в мягких волосах пальцами, задумчиво перебирал пряди. Он попросил записать его к парикмахеру на самое ближайшее. Пора было отшелушивать раны — так быстрее заживут. Мальчишка ел с аппетитом, даже так не прерывая тягучего диалога, который спустя несколько часов западал в паузы, но не собирался заканчиваться. Они много говорили о чувствах и работе, об их совмещении, в Панталоне проскальзывали наставнические нотки, он даже выглядел гордым, когда на грани шёпота делился своим собственным опытом, прижимая платок к губам, отставляя от себя миску с супом. Было необыкновенно вкусно, как после продолжительный голодовки. Впрочем, без «как». Переедание грубо контролировал Дотторе. Аякс лакал литровую бутылку воды и держался за неё так, будто в любой момент могли отобрать. Сейчас они обсуждали детали поездки и непосредственных участников, юноша перебирал имена, горячо просил телефон, которые здесь не особо разрешались из-за излучения и психологического давления. Панталоне некому было звонить, за его денежным состоянием следили люди, находящиеся на другом полушарии земного шара. Он был спокойнее речной рыбы и стал совсем довольным, когда очнулся его постоянный собеседник — Дотторе был вынужден уходить по долгу профессии. Аякс охотно занимал собой все мысли, не оставляя места грязным, гложущим червячкам, разъедающим сознание сладко медленно, чтобы больней. Юноша тоже был рад, но всё рвался наружу. Такова природа журавля в небе, синицей ему не быть — ни с кем, никогда. Капитано мог бы попытаться, но сам не хотел: видел в удержании бесполезное ограничение, которое только сдерживает потенциал. Безумный Аякс выкладывался на полную катушку только при тотальной свободе, в остальных случаях он кряхтел, шипел и отбивался заученными старыми приёмами — выходил всегда скучный показательный бой. Именно поэтому Панталоне только усмехнулся, когда узнал куда ушёл его мальчик. Воевать в одиночу с целой организацией — на такое способен был только Аякс. Совсем не дурашливый, он понимал всю степень абсурдности, и именно она ему так терпко нравилась, придавала нотку пикантности, которую он ловко выкручивал в адреналин и нечеловеческую жажду победы. Почти что физическую нужду: без неё не вернулся бы. Сильный, контролируемо безумный мальчишка — прельщал. К вечеру первого сознательного дня, держась за стены и все предметы в зоне досягаемости, он полз в палату к Скарамучче, чтобы сделать сюрприз. Панталоне шёл чуть позади, придерживая под локоть и помогая лавировать между редкими сотрудниками, которые провожали парочку странными взглядами, но не вмешивались в их длинный поход до чужой палаты. Мужчина присел на диван рядом, пока Аякс старательно разминал пальцы, пытаясь скрыть нервозность — они продолжали держать марку на публику, хотя в личном это было глупо и излишне. Панталоне знал о нём уже непозволительно много и волнение читал бегущей строкой в мечущемся взгляде. Аякс откашлялся в сторону, зашёл резко, не стучась. Скарамучча вздрогнул и моментально повернулся на незванного гостя. На его коленях раскрыта книга на иностранном языке, пальцы придёрживают разлетающиеся страницы, лёгкий сквозняк треплет тёмные волосы, обрезанные ровно и недавно, начисто вымытые, смазанные парой бальзамов, явно женских и его личных. Он был дома? — Привет, — Аякс улыбается, задерживаясь на ручке двери, прикрывает за собой и опирается плечом, то есть практически ложится на дверной косяк, потому что ноги не держат. — Дурак, — мягкий, мило взбешённый голос. Хакер его практически тащит до софы, сваливает туда тушу и цыкает, скрещивая руки на груди в привычном жесте отрешения от родного. Страх близости — застарелая травма, которую Аякс охотно ломал своим существованием. — Прости-прости, — за это добродушие смертные грехи отпускались, — просто хотел тебя увидеть после всего. Сюрпри-из. Скар смотрит как на умалишённого. Быстро приставку «как» в своём сознании стирает. Он может фыркать и глядеть упрямо криво, с издевательски поднятой бровью, но исправить этого дурного было попросту невозможно. Он из всего вылезал и отряхивался по-собачьи, с такой же скоростью на нём раны затягивались, ухмылку природную мало трогая. — Как ты? — это идиотский вопрос. Скарамучча садится на край койки, складывая ладони между бёдер. — Нормально, — ответ привычно сухой, вымеренный в количестве откровенности на каждую букву. Но юноша не лжёт — он правда так чувсвует. — Если ты про семью, то они странные, но хорошие люди. Они действительно считают меня своим сыном и любят... просто поздно им достался. — Такой бриллиант ещё выбрать надо, — Аякс посмеивается, развалившись в софе на полу. — Ревнуешь? — ухмыляется язвительно, откидываясь назад, опираясь о ладони, чтобы смотреть надменно сверху вниз. Ему ужасно шло. — Немного, — этой искренней улыбкой удавится последний насильник на Земле. Скарамучча даже не может обидеться на то, что его подкол оставили без внимания: это стандартная техника взаимодейтвия их с Аяксом. По-другому они бы только цапались, что происходило не с меньшей частотой, но только когда было особенно злостное настроение у обоих. — Мы всегда будем рады тебе, хочу, чтобы ты знал. Юноша оставляет тишину на несколько минут, позволяя перевариваться в едких мыслях. Он смотрит из-под ресниц и Скарамучча понимает, почему Панталоне так много с ним говорил. Он выглядит настолько пленительно, что хочется выложить всю душу в одно мгновение, только бы смотрел так же ласково, чуть усмехаясь, склоняя голову, наблюдая из-под отросшей чёлки, промывая свободной рукой нечёсанную копну. — А, ещё, ты приглашён на заслуженный отдых! Едут все, я с мелкими — точно. Капитана ещё уломаю, вот увидишь. — Его-то? — Скарамучча почти не реагирует на сверкающие блёстки в живых океанах-глазах. — Ручаюсь! — его улыбка самая смелая на свете. И он ведь правда уломает, когда после длинного-длинного разговора по душам выйдет опьянённый и светлый настолько, что ярче выступят веснушки на щеках. Сознался, что хочет подобрать мелкого мальчишку с тёмными глазами, такого внимательного и чуткого, которого к груди прижимал совсем точно своего. Скарамучча только смотрел в ответ, не сдерживая своей мягкой усмешки, — круг сансары пустил ещё одно кольцо. Вслух сказал скупо мнение: каким отвратительным учителем стал бы рисковый Аякс. Аякс, которого качало совсем не от усталости. Такими верными сейчас ощущались крепкие предплечья капитана под пальцами. Он сожмёт их пару раз для верности и усмехнётся, запрокидывая голову, чтобы заглянуть в любимое лицо. — Капитан, поедете со мной на море? А он смотрит разворошённо и уже открывает рот, чтобы... Аякс хватается за запонки на груди, подтягивается, приподнимаясь на носочках. Он целует в губы, ни о чём не думая. Целует мягко, приминая губы своими, касаясь языком и тут же пряча его до того, пока ему не начнут отвечать, подхватят за талию, позволяя отпустить напряжение в ногах и упасть в омут с головой. У дикого рыжего кота дикие блестящие глаза и влажные покрасневшие губы. Он говорит медленно самым развязным тоном: — Вы приглашены, капитан. Нехорошо отказываться. — Я поеду, — это согласие. От него подкашивает колени и усмехается за стенкой чуткий Панталоне. Аякс целует снова.