My paradise

Аякс больно бьётся щекой о стекло, машину вновь подбрасывает на трещинах дороги. Мутный взгляд провожает осколки разрушенных зданий, шумят экскаваторы, противно слепит мигающий свет скорой помощи, полиции. Они отвозят трупы на опознание, собирают по кусочкам живых. Капитано, сидящий посередине, крепче держит за плечо, док отклоняется на него же, вновь забываясь кратковременным сном. Юноша не знал, что сейчас играло в чужой крови, но предполагал верно, что дрянь. Капилляры в глазах полопались, мужчина был на грани между бредом и оголённым сознанием. Молча сжимал пальцы на запястье и смотрел упрямо только вперёд, морщился, просил воды, снова засыпал. Только этот прямой взгляд пугал необыкновенно, Аякс знал: так смотрят на будущих жертв, на избранную цель. Решительно и безвозвратно. Они боялись найти два трупа и разумели какова вероятность. Не в их пользу и против веры, но никто не смел озвучить. Капитан тихо закурил, перебравшись к окну, мальчишка прекратил набивать синяки, скользнув под плащ, ладонь большая сползла на талию, это всё равно никого не беспокоило. Дотторе сложил руки на сиденье впереди, принимал бутылку воды из рук Аякса и пару раз глотнул по таблетке из маленькой жестяной баночки. Юноша старался не смотреть, осторожно придерживать под локоть, когда безвольное тело начинало особенно шатать. Водители сменили друг друга, рядом появился солдат неизвестного имени, холод особенно близко подобрался к коже. Аякс старался не думать совсем, уже хотел попросить того лекарства у Дотторе, но, когда солнце заблестело в лобовом стекле, передумал быстро, боязливо потянулся к Капитано, просил сбавить ход. Распахнули окна, скользил взгляд от одной нити к другой. Он помнит извилистые улицы, чернь закоулков, развешенное бельё и людской говор. Здесь, точно. Вылетает скорее, чем сложится цельное предложение, никто не требует объяснений. Исчезает и находится, скользит вперёд ветром, шуршит куртка. Направо, налево, долго вперёд. Так, что доктор временно приходит в себя, и глаза его играют неясным блеском. Что-то понимает и не говорит, Аяксу жутко смотреть, он разрешает ногам нести себя вдаль. Скорее, быстрее. Не замечает, как срывается на бег, в истеричных воспоминаниях ища нужный вход. Одинаковые и такие разные останки домов мелькают на периферии, его догоняет шум мотора, свет фар жжёт кожу. Стан замирает, оглушительными позади шаги Капитано. Они вышли на широкую дорогу, Аякс крутится вокруг своей оси, дыхание грешно сбито. Обломки кинотеатра, упавшая, до сих пор нетронутая колонна... Все трое позволяют ему работать, не надеются — знают, что сможет. Юноша метр за метром изучает улицы, пронизанные иглами разрушений, через которые пролетал с глухим вздохом от тяжести падения. Его вело, клонило к земле, но адреналин в крови будоражил голову, заставлял бежать дальше. Бессмысленные повороты ведут в тупик и страх сжимает костлявые пальцы на горле. Вдруг он опоздал? И ищет дымчатые тени, которые за ночь обглодало разложение. Зубы скрипят, крошится эмаль, держит себя на одном дыхании. Поднять голову, зажмуриться, раскрыть рот, потому что истерика взялась за глотку. Терпеть. Вдох и выдох. Снова терпеть, снова идти, забыть о том, что боль существует. Отрицать. Дышать глубоко, раскрывая лёгкие, затыкать нервную систему фрикциями. Идиотским самовнушением, в которое нужно верить. Необходимо. Он не дойдёт иначе, он упадёт замертво, обессиленный и истерзанный. Как отец, что сказали врачи? Как устроились парни, всем ли успели помочь? А его маленький с прахом прошлого в глазах? А Варка? Ему столько нужно ещё спросить, рассказать, найти... Позвонить сестре и братьям. До них не должны были дойти волны, они так далеко, но... Аякс просто хочет услышать родные голоса, звонкий смех. Сводить отца на могилу матери, в конце концов. Каждый год он бывал там один, мелким предпочитая умалчивать, укоренившись в мысли, что расскажет, когда возраст позволит. А сейчас появилась возможность разделить горе с человеком, родным по крови. Мог ли подумать? Давно похоронил мысленно рядом с матерью. Аякс трёт глаза, фыркает на запах крови, въевшийся в пальцы. Пылью и плесенью, что разъедает всё вокруг, отдавала куртка. Мерзость. Он разделит тепло их нового мира с другом и временным наставником. Обязательно разделит. Шаги возобновляются, свежий разряд бьёт по конечностям, взвинчивает отмытые локоны, юноша ревностно одёргивает ворот, ругает себя за минуту слабости. Невовремя, нажалеет себя вдоволь, когда всё наконец закончится. Быстрый ход прерывает миг, Аякс замирает и невообразимо медленно поворачивается на пятках, смотрит упором в одну точку. Поставь его в исходное положение, и не дойдёт никогда до сюда, не сможет объяснить, но... там, в тени свалки, возвышался знакомый силуэт. Юноша не успел бы сделать и вздоха, призрак подал голос. — Ты рано, — пока его лицо не потеряло окончательно все краски, продолжает, — на сутки. Ладонь замотана в тряпье, палец показывает в небо. Солнце в зените. Колени косит, Аякс бросается в промозглую темноту. — Скар... не шути, доведёшь, я ведь... — открыто всхлипывает, перемалывая рёбра в объятьях, — Ска-ар... — Не реви, девчонка, — грязные руки треплют спутанные волосы, он зарывается в них с обожанием, втягивает носом приторный запах чистоты и спирта вперемешку с чем-то глубоко родным и желанным. Он правда не ждал так рано и грешил на галлюцинации с голода, но Аякс был вполне осязаемым и тёплым. — Господи, как ты? — Живой, почти цел, — улыбка знакомая, обжигает застывшее сердце. Скарамучча смеётся низковато, хрипло. Смачивает пересохшее горло слюной и силится не сдавать, не опираться слишком. — Вижу, — щурится, а Аякс понимает куда больше, чем говорит, и под руку подхватывает моментально, ведёт назад, к людям, но снова останавливается, вспоминая главное. — Господин Панталоне, он в порядке? — замирает невольно, и в лицо заглядывает пытливо — уловить первые признаки лжи. — Да, да, — хакер будто сам этому выдыхает, глаза прикрывает устало. Платок накрыл и его голову, Аякс в неловкости поправляет опалённые огнём края. Живое напоминание прошлого: когда-то давно Скар выглядел точно также, только взгляд был злее, а плечи уже, и сжимался он всегда в комок чистой ярости с ненавистью. — Здесь недалеко, впрочем... он наверняка уже ушёл. — Что? Ох, он может ходить... — Аякс кивает, вырываясь из не самых приятных воспоминаний. — Ушёл? Куда? — Прости уж, мне, смертному, не докладывает, — Скарамучча открыто фыркает и хмурится. Он всегда был недоволен этим многозначительно возвышенным молчанием в сторону действий, планов. Панталоне ему скупо верил и ничего не рассказывал, хотя припасами делился без презрения и даже больше. Вздох опаляет сгущающийся холод, он понимает более, чем ему на самом деле хотелось бы. — Он что-то делал последние сутки. Как только смог ковылять, так убежал моментально, ищи-свищи его. Аякс в момент подбирается, слышно, как нити мышц сжимаются, складываясь в клубки, образуя ткани, обволакивая тело незримой силой, намерением. — Ты не знаешь что именно? — ответ очевиден. — Если бы знал, — снова кривится, отводит глаза потупленно, чувствуя на себе груз разочарования. — А предположения? — Аякс переминается, кусает губы, заметно нервничает, только крепче к себе друга прижимая, будто боится снова его потерять. — Лучше, где он? Надежда, что светлый голос Панталоне ему всё расскажет, должна разбиться о стену хладнокровия при встрече, но сознанием решается первее. Обидно, но терпимо. Он будет счастлив, если мужчина жив и в порядке, а про его дела можно и забыть невзначай. — Есть пара... только, у тебя нет воды с собой? Я много не пройду, — ему снова стыдно, но лучше так, чем на полпути к цели упасть в бессознательное. Аякс краснеет своей нерасторопности, бьёт по карманам в поисках несуществующего, прежде чем подаёт приглушённый голос: — Да, извини... сходим к капитану. Здесь... Юноша оборачивается назад, осматриваясь, будто в первый раз. Он сглатывает, убеждая себя и желательно Скарамуччу в том, что назад он должен как-то дойти. — Должно быть недалеко. Аякс перехватывает чужую руку поудобнее, сплетает пальцы по привычке, отогревает окоченевшие конечности, разгоняя кровь, поглаживая то и дело, даже не замечая этого жеста. Он старается вспомнить первое время, потом отдаётся ногам и те достаточно быстро выводят обратно к широкой дороге. У обочины их джип, на капоте солдат, а рядом курит Капитано, выдыхая дым в небо. Казалось, по одному этому запаху машинного масла и тяжёлых сигарет можно было найти мужчин. Сумрак на лице хакера сглаживается, он почти слышит аромат свежей еды и чуть сладкого чая из старенького термоса, обклеенного сплошь детскими наклейками. — Один есть, — грубоватый бас на осунувшемся лице рождает улыбку. Скар жмёт протянутую руку и не скрывает кашля от сигаретного дыма, сбрасывает наконец тёмный платок с головы. Его проводят в машину, где, пользуясь временем, дремлет док. Усаживают благочинно, вгоняя в разогретый воздух холода. Температура просела на пяток градусов, по сравнению с началом землетрясений, внутренне разъедало так, что приходилось и днём кутаться в ткани поплотнее. Скарамучча прячется за тонированным стеклом, а в руках его и правда тот старый термос. Аякс улыбается невинно, провожая взглядом, капитан гасит сигарету о фасад здания. — Волн не слышно больше 12 часов, — юноша отмирает, смотрит в строгость профиля старшего. — Волн? А, землетрясений, — Аякс медленно отворачивается, направляя взгляд куда-то за горизонт. — Да, давно кажется. — Потом неощутимые были, но фиксировали. Сейчас совсем нет, Варка передавал, — капитан загребает мальчишку рукой по-отцовски, прижимает к себе, накрывая плащом. Рыжие локоны дрогнули, но он не отстранился, прикрыл глаза только, ощущая в миг навалившуюся усталость. — Сколько времени уйдёт, чтобы всё заново отстроить... — Не так много, как ты думаешь, — уверенность в голосе передаёт часть силы, Аякс старается приподнять уголки губ в улыбке. Его потуги прерывает хлопнувшая дверь, по первой догадке там должен стоять Скарамучча, но белизна халата выдаёт обладателя издалека. Доктор идёт чуть шатаясь, белок в глазах красный такой, что дрожь пробирает невольно. Он уверен, однако, и за этим взглядом тяжело сомневаться. — Сейчас придёт, — голос осипший разносится, когда мужчина подходит совсем близко. Аякс почти открывает рот, чтобы спросить, но капитан одёргивает, кивает в сторону. Там виднеется силуэт, почти точка, но она двигается и всё ближе, ближе. Вскоре так, что можно различить черты лица. Поскрипывает гулко деревяшка, шаги тяжелее обычного, как при голоде, когда они брели в бескрайности трассы. Юноша смотрит со вздрогом и встречает грудью обволакивающий взгляд, любопытствующий по изменениям. Улыбка теплотой по его тонким потрескавшимся губам, повязки кровавые и гноем тянет. — Закончил с делами? — Дотторе спрашивает спиной, его нервные руки спрятаны в карманы медицинского халата. — Да, — ответ лёгкий, как пёрышко. Панталоне ласково склоняет голову на бок, проглядываются добродушные морщинки в уголках глаз, трость в трещинах под левой ладонью. Он ведёт взглядом по людям, чуть кивает Капитано, задерживается на Аяксе, препарируя его неприлично долго, пробуя на вкус внутренности, разглядывая отличия прошлой версии, что отразились едва заметными, но ощутимыми на каком-то глубоко низкочастотном уровне. Мальчишка держал плечи ровно, а голову малость склонял, будто в уважении, языки пламени лизали его впавшие от бессонных ночей щёки. Панталоне улыбнулся. Очень медленно он обратился к истоку, чувствовал как никогда едкий страх внутри себя. Дотторе. Мужчина был близко, в паре шагов, а ноги не шли. Его локоны путанные, грязные, и халат медика давно не белый, привычного запаха хлорки с ним нет. Только спирт и ещё примеси, которые резали обоняние. Панталоне хотел сказать, что готов к чему угодно на этом лице. Потере глаза, обоих, может быть не достаёт уха? Он не видел кистей и за них невольно опасался тоже. Простит всё до единого, залюбит до смерти, когда закончит с местью. Дотторе ведь тоже будет злиться. Он не оборачивается поэтому? Док качнул головой к плечу, профиль покрыли волосы, не разглядеть. Банкир фыркнул — издевается, а сам так же боится. Секунды отдавали неумолимым тиком в черепную коробку, вёл кончиком языка по губам. Давай же. Как отвратительно долго он поворачивался к нему, как поднимал глаза, чуть стесняясь вида, себя самого и страшно медленно разводил руки, приглашая в объятия. Панталоне накинулся. Аякс окончательно и бесповоротно увяз в груди капитана, скрывая свой горячий стыд в складках чужой униформы. Старший хмыкнул, но по спине похлопал добродушно. Этим двоим нужно было дать время. Банкир не слышал, не видел, не дышал, кажется. Нет, вздохи слышно — он пропитывает лёгкие запахом тела. Ни медикаментов, ни шампуня, духов, нет, только его истинным, который узнает, пожалуй, из тысячи. Зарывается носом в локоны, дрожит, чёрт возьми, и руками всё трогает, как в первый раз. Живой, настоящий. Холодный привычно и слышно, как фырчит, выплевывая волосы изо рта, целует в шею смазано, затем в лоб, нервы в пальцах оголённые, руки всё ведёт: они пропускают сквозь себя обрезанные неровно пряди. Дотторе всё знает, до последней запятой. Это знание прожигает изнутри. Панталоне не хочет отстраняться, он сливается единым целым, опирается наконец не на плесневую деревяшку, а на что-то живое и железобетонное. Постоянное, как константа, нерушимое, как древние скалы. Расчёты бесконечного течения вариаций осыпаются крошкой побелки с потолка. — Дотторе, — хрипит полушёпотом, трётся щекой о грязноватый халат. Мужчина забыл снять часть образа, отдавал гротеском под холодным светом солнца, пряча дрожь по карманам с россыпью капель крови. — Милый... Грубые пальцы массируют кожу головы, проглатывают чужую боль за раз. Бой ещё не окончен, Панталоне помнит. Он выпрямляется и слетает половина слабости с измождённого лица. Нужно идти, говорить, объяснять. А пока драгоценная минута уединения ещё не истекла, можно вдоволь насмотреться его глаз и упрятанной далеко-далеко нежности. Не сейчас, но скоро. Банкир вздыхает, усмехается малость болезненно: чувствует, что не хватает сил на один единственный шаг в сторону. Дотторе подталкивает его, помогает опереться вновь на трость. Ему не хочется, но то, что предстоит, банкир должен сделать сам. Он потом ещё скажет спасибо — прошепчет на ухо, прижимаясь губами в мокром поцелуе. Потом. Панталоне в пару секунд достигает юноши, тонкие пальцы сжимают плечо, принуждают повернуться к свету, вглядеться в лицо напротив. — Аякс, — мягок в нотах охрипшего голоса, — мой мальчик, я должен перед тобой извиниться. Разгадка висит долгожданным ответом в воздухе, но он лишь качает головой да чуть улыбается. Капитано растворяется в воздухе незначительно и быстро, он отходит недалеко, но потеря тепла ощутима. Им обоим холодно, юноша смотрит слабо, не скрывает усталости и того, что уже не может ровно стоять: опирается спиной о фасад здания, сползает медленно по нему вниз, чувствуя, что ноги скоро откажут. — Говорите, я всё пойму, — слова куда твёрже позы, звонкие, как натяжение струны. Прямые и строгие, знакомым жестом подставляет под удар раскрытую грудь. — Давно, когда я был как ты, то оказался в подобном положении, — Панталоне медленно подбирает верные выражения, суховатый кончик языка проходится по губам, — Моя слепота... не всегда была со мной. Аякс прикрывает глаза, позолоченные ресницы дрожат под солнечным светом. Он кутается в свою куртку, пытаясь закрыться от напирающей истины, встаёт, правда, ровнее, готовится к чему-то, известному пока одному его собеседнику. Старается быть крепче, чем кажется или может показаться, поддержать временного наставника хотя бы взглядом. Тяжело, но всё ещё терпеть можно. Панталоне уголком губ ему в ответ улыбается. — Место сожжено, организация уничтожена, — резюмирует Дотторе из-за спины. Он смотрит куда-то далеко, сквозь дома и людей, заглядывает, должно быть, в далёкое прошлое и от того едва заметно морщится. В воздухе возрождается запах гари. — Да, — медленный уверенный кивок сопровождает речь, — я сбежал в лес, долго жил со свободными людьми. Аякс не уточняет, кто эти «свободные люди». Он догадывается и по-честному совершенно точно не хочет сейчас знать, хотя бы часть предпочтёт закрыть в тёмный ящик и задвинуть его на первое время. Потом, когда ночами будут мучить незаконченные разговоры, он придёт с рассветом и спросит всё до последнего. Ему такому, тёплому после постели и со следами слёз в глазах, врать будет просто невозможно. — Всё сложилось, как нужно. Не так давно я услышал о том, откуда ты вышел и решил применить некоторые старые связи. — Господин Панталоне сделал многое для твоего выживания и успешного выполнения миссии, — включается Капитано, складывая руки на груди, пряча пальцы в ткань плаща. — Что смог, — он покачивает головой устало, будто извиняется за всю необъятность и тяжесть страха; грязные путанные пряди бьются о впалые скулы. — Ты послал к нам людей, спасибо. — Вы им..? — легко спрашивает Аякс, уже зная. Панталоне чуть щурится, уголки губ приподнимаются в удовлетворении. — Знаю пару ребят, так уж вышло. Ты понимаешь, не всё можно сладить, — глаза его в сторону смотрят, слишком много оттенков в этом жесте. Юноша наблюдает долго, куда внимательнее чем прежде. У банкира от такого мурашки по телу бегут, ток раскалённый. Он помнит себя, свой первый такой взгляд. Не животный в ярости голода и мучений, а сознательный: тяжёлый, с прищуром и каким-то едким осадком внутри. Магмой обливает — кожей чувствует. Аякс вырос и совсем не злится. Их разделяет жалкий шаг, полметра, но даётся тяжело, с особенным усилием. Мальчишка умел верить и доверять, он кладёт голову на плечо не повержено, но спокойно. Почти слышно, как напряжённые до предела мышцы расслабляются, озон в воздухе рассеивается. Руки сплетаются за спиной, он благодарит размеренно и тихо, падая в шёпот, по-детски боясь слёз. — Ничего, мой мальчик, ничего, — губы непривычно сухие и потрескавшиеся касаются виска, — хорошо, что всё получилось, ты выдержал. Я боялся, что обрекаю. Аякс усмехается, головой мотает и снова приникает, упираясь лбом в кость, чтобы отрезвить себя немного. Разлетелся огонь волос и утих по новым местам, Панталоне на них завороженно, не отрываясь. Ловит пальцами одну-другую прядь, мнёт, наслаждается мягкостью. А по поведению такие же, как хозяин: непокорные, резвые, всё вьются. Мужчина понимает его, жажду мести и голый расчёт, понимает, почему Капитано ревностно держит у себя. Он был рад помочь, хотя медаль на мундир за это присудят Варке. И всё же лучше — убрать лишний стул за их общим игральным столом. Там, где ставки непомерно высоки, там, где разрешения остаться Аякс просил всего пару дней назад. Банкир бы не ответил зачем, он бы ушёл, пожалуй, но место тёплое и люди вокруг держат его за руки. Не сковывают, нет, он был так же свободолюбив, особенно в годы молодой крови, но сейчас, выбирая, никогда бы не остался. Ради Дотторе, разве. Но тот и не рад был никогда, он бы его в дом согнал за пару сотен замков и любовал вечерами, как дорогую пташку. Панталоне так, разумеется, не хотел — карьера. А Аякс собирается своими руками. Куда, он уже смог своими руками. Не верит пока, не думает, будто не было, будто не переменилось ещё ничего. Банкиру жаль, по-человечески советовал бы бежать к чёрту, хоть в его дрянной штаб за бумажки, всё безопаснее, всё светлее за кипой документов, чем в центре бойни. Но мальчик выбрал сам и не отступится ни за что. Руки, ноги обломает — на локтях ползти будет. Такой склад, Капитано и рад, по нему видно, а даже он жалеет, как маленького. Лучше прочих знает местную кухню-мясорубку. И любит. Панталоне насквозь видел, как стоит сейчас, почему переминается вдруг, о чём думает, переживает. Простые они оба невозможно, всё, казалось бы, на лице написано, так и читай, как распахнутую книгу, но другие и не могли вроде, не видели и думать бы не стали, что великий-великий капитан сокрушается о судьбе солдата. Его солдата по короткому имени. Ему бы бояться, что ослабнет, но мысли такие всё не шли и отторгались. Панталоне не находил сюжетов, какие бы удовлетворили условиям. Убьют, ранят? Так он со злобы глотки перервёт. Обидят, осудят? Всё то же. Потеряется? Мир перевёрнет, до ядра докопает, а кости в могилу правильные сложит, молиться не дай бог станет, праведник тот ещё. Чистый, честный. Аякс только к такому и пошёл бы — принципы. А выглядел, будто ещё как об стенку вдарит. Думая об этом, банкир всегда вспоминал своего. Тут расчленение — это приемлемый минимум. Почти заботливо. На деле пёкся так, что лечил по первому чиху и без него иногда. Для профилактики, так, чтобы собственные нервы не тревожить. Он у него и так один единственный остался, куда там шаг влево, шаг вправо. Панталоне глубоко вздыхает, не замечая улыбки на своих губах. Одно имя способно её вызвать: лёгкую, непринуждённую, самую естественную, потому что это — только его. Он всё так же, не осознавая особо, неспешно гладил огненные пряди, распутывал, приминал к голове. Они пушились снова, но это ничуть не расстраивало — продолжал свой ритуал как ни в чём не бывало. Мысли тянулись непомерно. Аякс, кажется, начинал засыпать, его сжатые пальцы сползали вниз, грубая холщовая ткань выскальзывала. Панталоне, чуть касаясь, целовал его в лоб и укачал бы окончательно, но чьи-то глухие шаги прервали миг умиротворения в прахе потерянного. Он поднимал усталую пыль, она слоями оседала обратно, пачкала лакированную кожу брюк. К ним поспевал мужчина с тонкими руками, резануло цветочным ароматом, таким инородным в глуши, поднялись головы на новое лицо. — Итэр, снайпер, — голос капитана окончательно приводит в чувство. Аякс всё ещё опирается о Панталоне. Он замечает хмурый вид наставника первым и невольно сам тоже напрягается. Незнакомец не выглядит опасным, сильным или ядовитым. От него только мраком веет, причём не природным, приобретённым каким-то. Юноше стоило вглядеться получше, как он различил наконец давно забытые черты. Этот человек обещал ему гибель на первом задании. — Люмин твоя сестра? — ответ не нужен, Аякс корит себя за недогадливость и, кажется, что-то подобное происходит внутри Панталоне. — Близнец, — всё равно, что потерять часть себя, и это понимают все, вздрагивают внутренне одновременно. — Это было быстро, — юноша выпрямляется, он помнит, что Капитано говорил привыкать. Возвращать тела семьям и твердить про себя мантрой «не твоя вина». Итэр смотрит не в его лицо, в саму душу заглядывает, пробирая кости замогильным холодом. Мучает так с десяток секунд, объедает по живым местам, но всё же кивает, вынося оправдательный приговор. — Я тебе верю, сильный, — стыдно перед этими мужчинами, но как же он дрожит. — Она была большой проблемой для организации, которую ты убил. Я рад. У него ещё много слов и вопросов, хрустит суставами пальцев. Тонкие, Аякс преступно заглядывается, представляя как в одночасье они замирают над курком. Он боялся в свой первый раз? Почему смотрит так знающе и за плечи опущенные не судит? Итэр не расскажет, он сам жаждет получить свои ответы, только, похоже, по решению особенных дел. Конечно, похороны, официальный суд... Юноша полуслепыми глазами провожает ровную спину, что застывает около капитана. — Эти духи любила Люмин, — в спокойствии зачем-то уточняет Панталоне, смотря туда же, — не думай, что он не сможет без неё. Сможет ещё как, только жертвам его хуже придётся. Аякс сглатывает, подсознательно боясь этого праведного невинного гнева, направленного на случайных свидетелей. — Ты просто удобно подвернулся, брось, — выражения Дотторе режут скальпелем по огрубевшей коже. В бок толкают, юноша едва заметно усмехается. Конечно, он был исполнителем в том месте в то время с подвернувшимся оружием в руках. Такова его работа? Немой вопрос застынет стеклом в глазах, обращённый к капитану. — Помни, кого ты спас, Аякс, — Панталоне касается его нежно, как настоящий родитель. — Нам нужно идти, ещё много работы предстоит. Его неровная стрижка, впалые глаза, пролежи синяков под ними. Такой заботливый о своём имидже, стоял в гнойных перевязках, опираясь на тлеющую деревяшку — бывшую перекладину детской кроватки. Аякс молчаливо закрывал глаза, силился прийти в себя. Его временный наставник абсолютно прав, и зрачки чёткие, когда он поворачивается к Скарамучче, что вышел незамеченным и всё время простоял рядом с солдатом, опираясь о машину. Он кивает чему-то, понятному им двоим, подаёт руку — предлагает опереться на рваную ткань. — Где сейчас те парни? — Рядом, — просто отвечает хакер и быстро перехватывает ладонь удобнее, держит крепко, как в детстве, когда они впервые познавали тепло человеческого тела. — Веди, — так просто и боль в ногах ушла, а может ему всё это чудится. Аякс не разбирает, воспалённое сознание мутится недобранным сном. — Живой? — Оживший, — Скар грубоват, фыркает и чихает с пыли в воздухе, чужую руку к сердцу прижимает. От него горечь по венам, в ответ нервно язык по губам скользит. Тянет от чего-то внутри, мысли обвязывают верёвку у глотки. — Справимся. Когда он говорил поддержку, когда смотрел так из-под произвольной чёлки, невыносимо реветь хотелось. По-детски, с криком раздирающим лёгкие, чтобы задыхаться и его за футболку хватать, выпрашивать что-то, никому неясное. Быть маленьким обиженным, помогающим всё равно, ставя никчёмную жизнь на кон. Ничего тогда в нём не было написано — что навсегда, что он друг — но Аякс держался слепо и доверительно невысокой тени. Злые слова — правдивые. Эта истина родилась куда позже, понимание лепило прошлое по своим лекалам, сводило выходы в единую линию. Было всё очень просто, но так витиеват к выводам путь. Юноша трётся об острое плечо, жмурится, сдерживая секундный порыв. Он знает заранее, что не выдержит в руках Капитано, когда эти тёплые ладони сомкнутся на содрогающейся спине, его накроет кокон сплошной теплоты, в котором можно и умереть. Но сейчас нужно быть сильным для одного особенно молчаливого. — Это конец? — смоченное слюной горло всё равно дерёт простуда. Скарамучча откашливается в кулак, набрасывая всё же на голову поеденный молью платок, опалённый край гладит щёку. — Да, — выдох даётся тяжелее, Аякс продолжает убеждать себя не обдумывать сейчас. Он ведь посыпется. — Я сам его вязал. Вот этими руками... В двух представленных ладонях не было ничего. Одну окунули в бинты, на второй пара пластырей, нежно аккуратных, раны под ними непременно обработаны, каждая мелочь прочищена спиртом. Мозоли, пара рубцов. Скарамучча смотрит в них и помнит своё, он тянет за пальцы снова и сжимает крепче. — Близко, — выдаёт после непродолжительного молчания, набрасывает на лицо платок, хмурится. Напряжение читается в отрывистых действиях, шаг теряет в равновесии. — Не слышу их. Скарамучча выбился идти первым, только потому что знает место. Аякс застыл изваянием на перекрёстке дорог, он жался инстинктивно к зданию, рассчитывал пути отступления, хотя внутри не находил сил. Кажется, даже если дуло к виску приставить, он скорее упадёт, чем побежит. Текли минуты: одна, другая, третья. Аякс в красках мог представить раскуроченный труп своего друга. Усилием удерживал себя на месте, понимая несостоятельность предположений. Скар сильный, сколь бы не просиживал в уединении мониторов, ловкости ему не занимать, как и желания жить. Выжить. С десяток пар ног шагает, юноша заполняет лёгкие кислородом, отряхивает себя, будто это сможет помочь. Он встаёт против них, складывает руки за спиной. За ним солнце клонится к горизонту. Наперекор самый старший из оставшихся парней и брюнет подле него с автоматом наперевес. Каждый приветствует по-своему: кто-то чуть улыбается, кто-то кивает, другой наоборот хмурится, третий машет рукой. Аякс заметно расслабляется в плечах, он подпускает к себе ближе, медленно скользя взглядом по лицам. Успел приметить некоторые, различить как держатся, кого можно рекомендовать Капитано. На большее сил мозга не хватило, он прокашлялся и наконец заговорил: — Я рад видеть вас почти целыми. Последовал ряд усмешек: коварных, тихих, скупых и глупых. Порой болезненных, их Аякс старался выжечь в памяти с особой силой, оберегать чуть крепче остальных. Но самыми интересными оставались двое впереди. Наверняка, Панталоне говорил о них. Юноша старается придать стати своей позе, только змеиное в нём всё равно читается, то, что спрятано на задворках за тремя замками. Ему хочется поскорее разобраться с этой болью, чуть меньше сна и он бы задал вопрос в лоб, но кончик языка благоразумно прикусывает и позволяет улыбке окончательно слететь с губ. Не притворяться. — Все устали. Остался последний бросок, здесь минут десять пешком. Выдержите? — гул согласия был однозначным. Скарамучча выходит вперёд, в пару шагов достаёт Аякса. Говорит вполголоса, тёмная ткань осталась на плечах. — Мне нужно забрать ещё одну компанию, — удивление ловит, усмехается малость. Подшутил бы, но больно много внимательных глаз. — Ту семью, не помнишь? Озарение почти стыдливое, юноша неловко кивает, договариваясь встретиться у общего сбора. Переговорив с полминуты, они расходятся. Тень шустро исчезает в переулке, слышно, как приземляется гулко, перепрыгивая обломки. Постепенно стихает и это напоминание, Аякс бьёт в ладоши над головой. — Последние силы в кулак! Идём, — за ним крепкие люди, он знает. Колет внутри, что недостоин таких вести, ещё указывать, но сейчас по-другому просто нельзя. Они слушают его на каких-то древних инстинктах, потому что видели кровь «босса». Жестокое наследование, пренебречь которым он пока не может. Брюнет быстро догоняет, старший разбирается с детьми, двоих берёт к себе на руки. Аякс за всё это время заметил у него только нож, болтающийся у пояса. За охрану, похоже, отвечал парень с отвратительно проницательными глазами, что уже тянул пальцы к его плечу. — Я знаю, — это всегда работало. Медные кудри закрывают от собеседника, он не должен улыбаться или по крайней мере показывать этого. — Что конкретно? — превосходство смыли ледяной водой, уголок рта нервно дёрнулся. — Вы помогли мне. Спасибо, — в этот раз он смотрит в ответ. Спокойно, гладко, не стараясь более прикрыться. Снова подкупает. Парень молчит ещё долго, запрокидывает руки за голову, скрещивает пальцы. Аякс не спешит нарушать благонамеренную тишину, он устало шарит по памяти, ведя скорее на чувство, чем чёткий план. Брюнет замечает и это. По таким способностям легко угадывалось, кто мог быть покровитель милого лица. — Я про тебя слышал, — Аякс не дёрнулся даже, но явно выразил, что слушает, — когда ещё мелким был. У нас года три разница, — чешет за ухом, вздыхает обломано, руки опадают вдоль тела, — байка вроде, а оказалась реальной. — Кумир? — Берёшь много, — цокает, заметно дёргаются губы в привычке обнажить клыки. — Так, малость. Я и про старших слышал, твоего... наставника многие знают, больше по пересказам. Они лазили к нам, особенно девица, но ему дела особенно не было, да и всем, как я понял. Когда связался, раненный весь, я подумал — бредит. Сам пришёл, ковылял, сбежать не мог, волосы, как тогда. Он бежал, говорят, с длинными, его за них охранник схватил, а этот как ножом полоснул, так и остался с короткой. Ну, так перемалывают. — Правда, — Аякс качает головой, складывая в голове ещё один фрагмент. — М-м. Пусть. Он... за тебя был готов. — Я знаю, — вздох даётся тяжелее обычного, горло болезненно сковывают хрипы. Юноша откашливается в сторону. — Ты поэтому согласился? — Да, он предлагал деньги, драгоценность... — Аякс вспоминает цепочку очков, сглатывает, — но что там. Мы все давно хотели глотку этому перегрызть, смерть — лучшая плата. Слов больше не находится. Скоро конец, солнце лезет за воротник, всё меньше греет, жужжит бегунок куртки. — Пойдёшь к капитану? — Твоему? — брюнет прищурился. — Необязательно. Можешь в полицию, к командору, — парень на это усмехается презрительно, отворачивается. — В армию, может. После тюрьмы. — Вам не так много должны дать... общественность встанет на сторону жертв. — Уже можно выдумывать слезливую историю? — он всё ещё едок. — У вас дети на руках, никакая история не понадобится, — Аякс слабеет в голосе, его плечи осунулись, старается на светило больше, оборачивается назад то и дело, проверяя всех, кивает старшему. — А уж о том, чтобы осветили достойно, не беспокойся. Брюнет не надумывает ответ, знает, что собеседник прав. Да и слова из горла не лезут как-то, когда этот поломанный бедолага принимает мальчишку с чужих рук. Качает плаксивого, колыбель напевает, а перед ними уже джип рисуется и люди рядом. Скарамучча успел быстрее, Панталоне и Капитано решают что-то с автомобилями, завидев их компанию издалека. Солдат же открывает все двери, выпрямляет ремни, готовясь принимать детей. С ними отправляют старшего и ещё нескольких, мелких в основном спящих или особенно больных. Остальных перевязывает Аякс, Скарамучча помогает с погрузкой, шум привлекает лишнее внимание, коротышка злостно шипит на нарушителей, обещает прихлопнуть дверью пальцы. Юноша с живым огнём в волосах сам не замечает, как начинает улыбаться. Только на этом и держится сейчас, глаза слипаются, голова гудит. А в небе солнце, огромным белым пятном рассекает воздух, подгоняет последний месяц лета. Он шепчет какой-то девчушке на ухо, что всё хорошо, что всё закончилось, качает в ослабевших руках, кутает в свою куртку. Говорит, что нужно спать и набираться сил. Скарамучча утирает пот со лба, пространно машет вслед газующему джипу. — Давай мне, — две ужасно знакомые ладони протянуты к нему. Аякс вкладывает в них сопящий свёрток и боком падает на холодную землю. Мир тлеет, он засыпает посреди стихающего апокалипсиса.