Светило

      Тсукаса не просто Солнце, Тсукаса целый Альдебаран, когда дело касается любви. Обжигающий, необъятный и очень, очень в глаза бьющий.       Руи тянется с опаской, пальцами дрожащими, но Тсукаса, вопреки масштабам своим, намного проворней, уже припирает к двери, уже лезет жгучими (как и полагается, ожидаемо) пальцами под рубашку Руи, задирая отчаянно до самого ему подбородка, уже лезет языком в рот, чтобы Руи потом долгое время с непередаваемым чувством облизывал дёсны, уже окутывает со всех сторон и не собирается отпускать.       — Только не… — начинает Руи, но Тсукаса уже с жаром кусает ему ключицу и тут же зализывает кожу покрасневшую. — Ох.       — Ты как сахар, — выпаливает Тсукаса и смешливо фыркает; способность говорить более связно покидает его постепенно, обратно пропорционально копящемуся возбуждению. — И слюни твои тоже…       — Бога ради, Тсукаса.       — Тебя? Разумеется!       Он снова фыркает, а Руи, в очередной раз сражённый уподоблением себя чему-то свыше, замирает — вообще-то, Руи убеждённый атеист, но воимясвятых, только не рядом с Тсукасой — тот так и излучает что-то неземное. Что-то нечеловеческое, что-то… нерукотворное? Руи ведь привык творить руками, но Тсукаса не поддаётся никакому здравому смыслу, никаким научным объяснениям.       Руи страшно, что не хватит сил совладать с подобным могуществом.       — Пожалуйста-пожалуйста, пожалуйста… Р-руи… — жалобно выводит Тсукаса и цепляется за шею, царапая чуть — Руи не сразу осознаёт, что Тсукаса вторит. Вторит мольбам самого Руи, которые тот просто не расслышал, из-за бледно-розового шума в голове от любви.       Боже.       Руи точно не совладает.       Подхватив его на руки, Тсукаса плюхается грузно на кровать, ероша одеяло. Руи вяло барахтается, вяло оказывает сопротивление, потому с самого начала знает, что не сумеет дать отпор. Не захочет.       Тсукаса уже везде, Руи горланит его имя каждой клеточкой тела, Тсукаса захватывает сознание, подобно затмению (как очаровательно они поменялись ролями!) и заставляет полностью отдаваться только физическому, плотскому, но оттого не менее чувственному и возвышенному: в движениях ни намёка на насилие, в словах ни ноты пошлости, в их отношениях — ни капли боли. Руи долгое время пришлось привыкать к тому, что его не собираются ранить — и что он сам не ранит в ответ. Руи, действительно, в любом случае — особенный случай, но вместе с Тсукасой не в плохом значении.       Руи так рад, что рядом с Тсукасой перестаёт быть воплощением всего самого плохого.       — Ниже, — шепчет просьбу Руи, одновременно борясь с желанием закрыть лицо руками или же вцепиться ими в лицо Тсукасы; тот расстёгивает ему рубашку и исцеловывает шею-грудь-живот, но, вопреки всей жадности и несдержанности-необузданности, не спускается к паху. Поднимает голову и хитро улыбается, вызывая мурашки:       — Может, я не хочу торопиться сегодня?       — На тебя не похоже.       — Не каждый день такая возможность, верно? Мог бы порадоваться, — Тсукаса старается выглядеть спокойным ради интриги, ради сюжетного поворота, но не может сдержать дрожь в губах. Он взбудоражен, и, о, Руи смеет предположить, чем именно: длиной вечера, великолепным поблёскиванием одной серёжки в правом ухе Руи, плотностью штор, которые так заботливо скрывают от всего мира времяпровождение наедине (Руи предполагал, что Тсукаса не совладает с вожделением, и ещё перед его приходом закрыл окна. Сам факт, очевидно, только раззадорил Тсукасу), стихшей музыкой в проигрывателе телефона, отключенными уведомлениями, потому что никто не должен мешать, запахом сильным дезодоранта, потому что Руи трудился весь день в мастерской и сильно вспотел, но «это прекрасно, это замечательно», Тсукасе нравится. Он взбудоражен Руи. — Чуть оттяну удовольствие, раз ты так просишь.       — Я молчал, — Руи сглатывает, поражённый — нет, восхищённый! — способностью Тсукасы перенимать его собственную интонацию, чтобы звучать загадочней и более игриво.       Вселенная не должна знать. До той поры, пока Руи не будет готов.       — Нет, ты говорил. Чем угодно, кроме слов, — Тсукаса нависает, снова поднявшись к самому лицу Руи, и тот готов рассыпаться в молитве сейчас же, потому что так нельзя, смотреть с таким чувством горячим нельзя. — Я услышал твою просьбу.       Не дождавшись ответа, Тсукаса одним резким движением хватает Руи за верх брюк и стягивает их, одновременно заставляя самого Руи спуститься ещё ниже по кровати. Руи не успевает и удивлённо выдохнуть, как чувствует ладонь Тсукасы в своём нижнем белье. Приятно — выражает самую малую долю удовольствия, которое он испытывает.       — Ты вроде говорил, что «оттянешь», — Руи заламывает одну бровь, но не противится, лишь в предвкушении опускает голову на одеяло.       — Так и есть, войду не сразу, — просто объясняет Тсукаса и садится на четвереньки на полу. — Не вздумай жаловаться!       — И не собирался, ахах. Как можно с тобой быть недовольным чем-либо.       — Хм! Естественно!       Тсукаса доволен собой до чёртиков. Руи доволен Тсукасой. Руи хочет что-то ещё ему сказать, не сдерживая трепета в рёбер клети, но Тсукаса уже стягивает с него бельё и, ох, кажется, они нечасто таким занимались, потому что Руи резко дёргается от неожиданности, отчего Тсукаса прикусывает ему плоть. Высовывает изо рта, рассыпается в извинениях, удостоверяется, что всё в порядке, и только после этого продолжает.       Руи сначала откидывается назад, всё ещё не до конца веря в происходящее между ними — не стоит его винить, он каждый раз подобное испытывает, каждый раз с Тсукасой, и никем более — но после его бьёт жгучим осознанием. Хочется видеть. Руи садится на самый край и, должно быть, таращится поначалу слишком откровенно, потому что Тсукаса останавливается и поднимает на него глаза с читаемым вопросом. Руи перестаёт дышать от увиденной картины.       — О, ээ, прошу любезно простить… прощения… — неловкость заставляет сжать кулаки. — Просто… нет, продолжай. Пожалуйста.       Тсукаса щурится, и Руи может разгадать в его взгляде улыбку.       Всё слишком неземное, нереальное для Руи сейчас, раньше и мечтать было совестно и горько о самой возможности-вероятности уединения, а теперь он, в одной расстёгнутой рубашке, наблюдает с вниманием, как Тсукаса берёт в рот (безудержно горячий, следует отметить) его возбуждение и вырывает из горла вздохи протяжные. Руи раньше боялся представить, как именно будет звучать его голос, какие именно звуки будет издавать и Тсукаса — а Тсукаса стонет, ублажая самого себя свободной рукой, и гудение его проходится вибрацией по всему телу. Тсукаса невероятный, Тсукаса крышу сносит, ослепляет Альдебарану подобно, Руи хочется кричать о своей любви, но выходят только крики наслаждения.       Когда же оно ненадолго стихает, вырвавшись белыми каплями, оба тяжело дышат, опьянённые.       — Красивый, — шепчет Руи хрипло и, взяв салфетку, осторожно тянется к лицу Тсукасы, тот льнёт наскоро, заставляя и сердце замереть в благоговении. — Если хочешь промыть рот, можешь отойти в ванную, я подожду.       Тсукаса мотает упрямо головой, вытирает уголки губ и утягивает в новый глубокий поцелуй — Руи прошибает насквозь от вкуса собственного тела на языке. Не так горько, как оказалось.       — Я только начал тебя вкушать, — протягивает Тсукаса низким голосом, и Руи снова смешливо фыркает от пародии на себя. — Всё ведь нормально, можем продолжить?       — Е-ещё?.. — Руи не может поверить своему счастью.       Тсукаса валит его, вырывая ещё один полустон, и избавляет наконец от несчастной одинокой рубашки. Руи обнажается полностью перед ним, во всех возможных смыслах.       Всё ведь могло сложиться иначе, Руи мог никогда не признаваться в чувствах, Тсукаса мог никогда не увлекать в гримёрку за сценой, чтобы запереться там и робко чмокнуть в щёку, потому что до лба довольно высоко, не дотянуться, они оба могли никогда бы не пересечься вовсе, то есть, Руи вообще не обязан был оставаться, верно? Но ему хотелось. Он спросил разрешения. Он молил о нём. И Тсукаса был счастлив ответить взаимностью, будто ждал этого с самой их первой встречи, пусть назвать её романтичной сложно даже сейчас.       Оглядываясь на прошлое, Руи всё ещё не может понять, как остался жив.       — Чтобы случайно не отдавил, — Тсукаса заботливо расправляет волосы Руи и зачёсывает назад на подушку. Тот прикрывает глаза и будто бы мурлычет. — Хочешь сам?       На таком-то солнцепёке.       — Да, прошу, — Руи тянется холёными длинными пальцами и расстёгивает пуговицы на одежде Тсукасы; движения его торопливы и оттого менее изящны от обычного, но не теряют своего очарования. Тсукаса с облегчением выдыхает, обнажаясь вдогонку партнёру.       — Наконец-то, так жарко!       «А кто виноват», — хочет проворчать Руи, но ему затыкают рот. Не то чтобы он был против.       Кожа у Тсукасы кажется в таком освещении совсем жёлтой, а концы розовые волос будто светятся, и сам Тсукаса источает собою свет, и Руи на инстинкте, бессознательно врезается в него, где-то на подкорке боясь, что сгорит заживо, купаясь в лучах на орбите. Руи — один из спутников бесконечного числа, Руи не должен был становиться кем-то особенным для своего светила, Руи мог просто потеряться на галёрке самого грандиозного представления под названием жизнь Тсукасы Тенмы, и это не стало бы всемирной трагедией.       Но вот трагедия Руи прерывается, разрываясь жёлтым-жёлтым-жёлтым цветом. Он врывается в него, сочится отовсюду, течёт в крови золотом. Руи обхватывает Тсукасу, пока тот проводит нежно ладонями по всему туловищу, очерчивая рёбра, пока обвивает его ногами свою талию, пока исцеловывает-искорёживает лицо, шепча признания одно за другим. Что Руи прекрасен таким, какой он есть. Что Руи слишком манящий и чересчур мелодичный, чтобы скрываться за кулисами вселенной. Что Руи, по сути своей, вовсе не спутник и не явление затмения, а самая что ни на есть галактика, внутри которой чистый рай находить себя.       — Я с тобой так близко, — сдавленно вторит Руи, чувствуя Тсукасу всем собой, разумом, телом, душой, втягивая его в себя, наслаждаясь зрелищем, — что, похоже, заработал веснушки под лучами.       Тсукаса смеётся и зарывается руками в его волосы, оттягивая. Они тоже — в цвет космоса.       Возможно, Тсукаса просто хотел сделать Руи одной из звёзд, чтобы быть с ним наравне — возможно, изначально видел в нём таковую. Руи беспокоился лишь, что не протянет так долго и превратится в чёрную дыру, как и подобает звезде.       Но Тсукаса собирается освещать его путь ближайшую вечность, Тсукаса не покидает. Тсукаса влюбляется безнадёжно и сам просит разрешения остаться. Руи сливается в одно целое с ним и не смеет желать большего.       Альдебаран превосходит Солнце.