Весенняя

Когда Зеницу рядом, все становится неважным. Чужие лица, пестрыми кляксами мелькающие в школьных коридорах, постепенно бледнеют, — Иноске их особо не запоминает, потому что не может — теряют значимость и важность, превращаются в белый шум воспоминаний, в очередной монотонный день, в котором есть неудобная узкая парта, галстук в клеточку и дешевые сигареты, скуренные в спешке на школьной крыше. Зеницу кладет вихрастую голову на колени Иноске, но это не вызывает ни раздражения, ни возмущения — ничего, только немного непривычно и неудобно, не пошевелиться особо, быстро затекают вытянутые в вынужденном положении ноги. Свежий мартовский ветер хватает за голые щиколотки, — да, носки для неудачников, ворчит Иноске, когда Зеницу касается бледной полоски кожи своими нежными, по-девчачьи мягкими пальцами — бурый дым вьется подыхающей змеей, солнце из-под пушистых облаков слепит глаза. До алгебры остается примерно три сигареты, и Иноске ловко вертит в руках обклеенную бесплатными стикерами из бургерной зажигалку, думая, что можно прогулять. — Можно прогулять, — озвучивает он, ожидая поддержки. Не смотрит Зеницу в глаза, потому что не умеет поддерживать нормальный зрительный контакт, потому что боится не сдержаться и склониться над покрасневшим от прохладного, хранящего остатки слабых зимних морозов воздуха лицо, натворить всяких подростковых глупостей. Ну, когда пропитанная гормонами кровь вскипает в артериях и венах, кружит голову и неприятно пульсирует в висках. Иноске путает мигрень с влюбленностью уже сто тридцать девятый раз, делает особенно долгую затяжку и плюется во враждебное серо-голубое небо дымом. Зеницу молчит, молчит, молчит, и даже без перезвона его голоса все становится незначительным и незаметным, словно суета мелких черных муравьев под потертой подошвой кроссовка — не жаль и раздавить. — Лучше сходить, — мычит он невнятно спустя вечность — минуты три, в общем-то, — Ты же знаешь Шиназугаву-сана. Знаю, пыхтит Иноске, туша окурок об металл торчащей из стены трубы. Зеницу поворачивается набок, лицом к скрытому серой олимпийкой животу, подтягивает ноги вверх, к груди. Не хочется двигаться — только ощущать жар чужой ладони на бедре и осязать теплое дыхание коленом, пускай и в порядке самовнушения, видеть аккуратный козелок уха и блеск титановой серьги в мочке, слышать то сопение, то шорох одежды, когда Зеницу устраивается удобнее. Иноске не привык анализировать и размышлять, зато привык действовать, поэтому его рука оказывается на талии Зеницу быстрее, чем вспыхивает ярко-алый глаз сигареты, зажатой между зубами. И опять Зеницу молчит, только руку перекладывает чуть ниже, практически на поясницу, и довольно улыбается, не открывая глаз. И в который раз все становится неважным.