Sarei il tuo Pigmalione

Утро встретило Кавеха не ласковым солнцем и птичками за окном, а настойчивой вибрацией телефона и ощущением, что во рту скончался караван дохлых верблюдов. — Абонент мёртв, — сказал Кавех телефону , не глядя отвечая на звонок. — Ты где? — голос Альбедо звучал ровно. — Через сорок минут начинается просмотр по живописи. Твои холсты ещё в мастерской? Кавех сел на кровати так резко, что мир вокруг совершил кульбит. К горлу поступила горечь и нечто, напоминающее бульон из кислоты. Возможно, парню стоило бы есть по чаще. Браслет на запястье полыхнул жаром, напоминая о себе. — Какие холсты? — переспросил Кавех, хотя прекрасно знал — какие. Те самые, которые он должен был сдать ещё неделю назад. Те самые, на которых он успел сделать только наброски углём, потому что вся его творческая энергия ушла в гипсового бога. — Твои, — в голосе Альбедо прорезались нотки, которые обычно возникают у людей, наблюдающих за приближающейся катастрофой и не имеющих возможности её предотвратить. — Те, без которых тебя отправят на пересдачу. Те, из-за которых ты будешь плакать в подушку все каникулы, пока мы будем пить пиво на набережной. — Я не плачу в подушку, — машинально огрызнулся Кавех, нашаривая ногами тапки. — Я мужчина. Я плачу в ванной. — Тридцать девять минут, — отчеканил Альбедо и сбросил вызов. В комнате повисла тишина, нарушаемая только отчаянным стуком сердца Кавеха и гулом холодильника в коридоре. Браслет на руке вибрировал в такт пульсу — или Кавеху только казалось. Он посмотрел на запястье. Тёмный металл сидел плотно, но не давил, узоры переливались в утреннем свете, и от этого зрелища хотелось одновременно восхищаться и звонить в скорую. — Так, — сказал Кавех вслух, потому что разговаривать с самим собой было единственным способом не сойти с ума. — У меня есть: оживший древний бог, который тусуется в моей комнате по ночам, экзамен по живописи, к которому я не готов, и браслет. Отлично. Просто замечательно. Он встал, пошатываясь, добрался до стула, где вчера бросил одежду, и замер. На стуле, аккуратно сложенная, лежала чистая рубашка. Та самая, которую Кавех собирался отнести в прачечную уже неделю, но так и не дошёл, сдаваясь лени и прокрастинации. Рядом — джинсы без видимых пятен краски. Кавех моргнул. — Я это вчера постирал? — спросил он у комнаты. Комната многозначительно молчала, но где-то на подкорке, в той части памяти, которая отвечала за прошлую ночь, всплыл смутный образ: тёмный силуэт, склонившийся над тазиком с водой, осторожные движения рук, тихое журчание. — Нет, — выдохнул Кавех. — Нет, этого не могло быть. Я этого даже не видел! Он не мог… Он поднёс рубашку к лицу. Пахло не порошком из общей прачечной с его навязчивым запахом «морозной свежести», а чем-то другим. Древним. Травяным. Тем самым ароматом, который витал в мастерской после того, как Кавех заканчивал работать с глиной и гипсом. — Божечки, — прошептал Кавех. — Я живу с привидением, которое стирает мои носки. Лучше б он мне подрочил. Сборы заняли рекордные десять минут. Кавех запихнул в тубус всё, что нашёл из готового и полуготового, схватил сумку с красками и вылетел из комнаты так быстро, что едва не свалился, запутавшись в собственных ногах. В коридоре общежития пахло утренним кофе и сгоревшими яйцами. Кто-то в соседней комнате слушал музыку — судя по басам, сосед пытался либо проснуться, либо пробить стену головой. Кавех мысленно ему посочувствовал и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Хмурый комендант проводил его взглядом, полным укоризны — он уже тридцать лет работал в общаге и видел студентов любой степени неадекватности. — Здравствуйте! — крикнул Кавех на бегу. — Хорошего дня! — Куда несёшься по помытому?! — донеслось в спину, но Кавех уже вылетел на улицу. Солнце било в глаза, воздух был наполнен той особенной утренней свежестью, которая бывает только в конце весны когда ещё не жарко, но уже тепло, и хочется жить, даже если жизнь только что подкинула тебе ожившую статую. Браслет грел запястье ровным, успокаивающим теплом. Или раздражающим — Кавех ещё не решил. Академия встретила его привычным гомоном. В холле первого этажа толпились студенты, кто-то тащил огромные планшеты с чертежами, кто-то ругался в очереди к деканату, кто-то просто пил кофе из автомата и делал вид, что не спит. Кавех влетел в мастерскую живописи и застыл на пороге. Альбедо стоял у его рабочего места и с выражением лица, которое бывает у людей, наблюдающих за тушением пожара, смотрел на три холста, прислонённых к стене. — Это… — начал Кавех. — Я знаю, — перебил Альбедо. — Ты не успел. Я принёс твои заготовки из мастерской. Но, Кавех… здесь только наброски. — Я знаю, — Кавех подошёл ближе и рухнул на табуретку. — Я всё знаю. Я ничего не успел. Я погиб. Поминки будут завтра, явка обязательна. — Ты можешь дорисовать прямо сейчас, — Альбедо говорил спокойно, но в его голосе проскальзывали нотки, которые Кавех научился распознавать за годы дружбы. Это был голос человека, который уже просчитал все варианты и теперь предлагает единственно возможный. — Просмотр перенесли на три часа. Если очень быстро работать… — Здесь нельзя, — Кавех обвёл рукой мастерскую, забитую студентами и их работами. — Мест нет. Все заняты. — Тогда ищи другое место, — Альбедо пожал плечами. — И быстро. Я позвоню Кэйе, скажу, чтобы не отвлекал. При упоминании Кэйи на лице Альбедо мелькнуло что-то неуловимое. Та тень, которая появлялась в последнее время каждый раз, когда речь заходила о его парне. Кавех заметил, но решил не лезть — у него самого сейчас крыша ехала по рельсам в страну чудес. — Библиотека, — вдруг сказал Кавех. — Там есть тихий зал. Катерина пускает, если попросить. Альбедо скептически приподнял бровь: — В библиотеке рисуют? — В библиотеке делают всё, если договориться, — Кавех уже хватал тубус и сумку. — Спасибо! Ты гений! Я твой должник! — Ты мой должник уже раз двадцать, — крикнул Альбедо вслед. — Я веду счёт! Кавех вылетел из мастерской и понёсся по коридорам, лавируя между студентами, профессорами и своими собственными паническими мыслями. Библиотека Академии находилась в старом крыле, в том самом, где стены помнили ещё студентов позапрошлого века, а полы скрипели так выразительно, что могли бы озвучивать фильмы ужасов. Кавех любил это место — здесь пахло временем, книгами и старой пылью. Он влетел в читальный зал и сразу увидел Катерину за стойкой. Девушка листала какой-то журнал и грызла яблоко, и при виде запыхавшегося Кавеха даже не удивилась. — Здравствуйте, — выдохнул Кавех, пытаясь отдышаться. — Катерина, милая, прекрасная, спасительница, можно я тут посижу в дальнем зале? Мне очень нужно. Я тихо. Я вообще не буду дышать. Катерина откусила яблоко, прожевала, перевела взгляд на Кавеха. — В дальнем зале холодно, — сказала она. — Я потерплю. — И света почти нет. — Моя жажда учёбы осветит! — И вообще там запрещено есть и рисовать. — Я не буду есть, — Кавех прижал руки к груди. — Честное слово. Я только порисую. Мне три часа. Всего три часа. И я уйду. Навсегда. Буду приходить только за книгами. Будешь рекомендовать мне литературу, а я буду брать и читать. Стану твоим лучшим читателем. Катерина обреченно вздохнула. — Иди, — махнула она рукой. — Но если кто спросит, я тебя не пускала. Сам пробрался. И свет через час погаснет — в этом крыле будет проверка счётчиков, так что имей в виду. — Ты ангел, — Кавех послал ей воздушный поцелуй и рванул в дальний зал. Место было именно таким, как описала Катерина: холодным, полупустым и с тусклым светом из высоких окон и одной единственной лампы рыже-желтого света, одиноко качающейся под потолком.. Но Кавеху большего и не надо. Он сгрузил тубус на стол, вытащил холсты, краски, уголь — и замер. В зале кто-то был. В самом углу, за стеллажом с древними подшивками газет, сидел человек. Кавех видел только край стола и чью-то голову, склонившуюся над книгой. Студент? Преподаватель? Призрак? В этой библиотеке всё могло быть. — Я тихо, — на всякий случай сказал Кавех. — Я вообще незаметно. Голова не поднялась. Кавех выдохнул и разложил холсты. Работа не шла. Краски смешивались не так, линии ложились криво, уголь крошился под пальцами. Кавех смотрел на набросок женской фигуры и понимал, что это полный провал. В голове было пусто, если не считать мыслей о высоком тёмном силуэте, который стирал его рубашки. Браслет на руке нагрелся сильнее. Кавех отложил кисть и уставился на запястье. Металл пульсировал, и в такт этой пульсации в голове начали всплывать картинки. Обрывки. Сны, которые снились ему последний месяц, но теперь они были чётче, ярче, реальнее. Песок. Храм. Высокие колонны. Люди в длинных одеждах, они кланяются, они поют, они приносят дары. И Он — сидящий на троне, величественный, прекрасный, с глазами, в которых горит вечность. Амон. Кавех моргнул, и видение исчезло. — Охренеть, — выдохнул он. В углу кто-то шевельнулся. Кавех резко обернулся — человек за стеллажом поднял голову и посмотрел на него. Обычный парень, студент, с книгой в руках. Ничего сверхъестественного. Но браслет горел огнём. — Вам помочь? — спросил парень. — Нет-нет, — Кавех замахал руками. — Я просто… задумался. Парень кивнул и снова уткнулся в книгу. Кавех перевёл дух и уставился на холст. Вместо женской фигуры на нём теперь проступали другие очертания. Кавех сам не заметил, как рука потянулась к углю, как пальцы начали наносить линии — быстрые, уверенные, словно кто-то другой водил его рукой. Храм. Колонны. Трон. Он рисовал то, что только что видел, и с каждым штрихом браслет пульсировал сильнее, а в голове всплывали новые картинки. Жрецы. Ритуалы. Имя на древнем языке — Амон. — Амон, — прошептал Кавех, пробуя слово на вкус. Оно отдавало песком и горечью. — Вы что-то сказали? — снова подал голос парень из угла. Кавех вздрогнул. Он совсем забыл, что здесь не один. — Нет, — ответил он слишком быстро. — То есть да. Я просто… вслух читаю. Привычка. Парень посмотрел на него с подозрением, но промолчал. Кавех решил, что пора сменить локацию, пока его не приняли за психа. Он начал собирать краски, но тут взгляд упал на стеллажи. Огромные, под потолок, забитые книгами в кожаных переплётах. Старые книги. Древние. Те, которые никто не читает десятилетиями. — Информация, — вспомнил он слова Хайтама. — Мне нужно узнать о себе. Кавех оглянулся на парня в углу — тот снова читал, полностью погрузившись в книгу. Библиотека тонула в тишине, нарушаемой только тиканьем старых часов и шорохом мышей где-то под полом. — Есть у меня одно дело, — шепнул Кавех сам себе и направился к стеллажам. Раздел истории он нашёл быстро. А вот раздел мифологии и древних культов — пришлось поплутать. Библиотека Академии была огромной, и Кавех подозревал, что некоторые книги тут не открывали со времён основания. Он бродил между стеллажами, проводил пальцами по корешкам, читал названия. «История царств». «Древние династии». «Культы и обряды». «Забытые боги». Сердце пропустило удар. Кавех вытащил тяжёлый том в потёртом кожаном переплёте. «Забытые боги Пустыни». Автор — какой-то исследователь начала прошлого века. Книга пахла пылью, временем и чем-то ещё — тем самым травяным ароматом, который Кавех учуял на своей рубашке утром. Он прижал книгу к груди и вернулся к столу, бросив быстрый взгляд на парня в углу — тот всё ещё читал. Кавех открыл том на середине и начал листать. Рисунки. Схемы храмов. Изображения богов с головами животных и людей. Кавех пробегал глазами страницы, не задерживаясь, пока… Он замер. Разворот с иллюстрацией. Храм. Те самые колонны, которые он только что рисовал. Те самые статуи. И текст: «Храм Амона — величайшее святилище Древней Пустыни. По преданиям, сам бог спустился к людям и правил ими тысячу лет, воплотившись в смертного по имени Аль-Хайтам. Жрецы храма служили своему богу, и говорят, что Амон был не только грозным воином, но и мудрым правителем, любившим свой народ. Легенды гласят, что от власти и силы своей он сошёл с ума и уничтожил собственный храм и всех жрецов, после чего был заточён в небытие другими богами, но его дух не исчез — он ждёт часа, когда сможет вернуться». У Кавеха перехватило дыхание. Он перевернул страницу — и увидел портрет. Человек на рисунке был именно таким, каким Кавех его вылепил. Высокие скулы, волевой подбородок, горбинка на носу и глаза, которые смотрели сквозь века. Только одежда другая — древние одеяния, символы власти. Аль-Хайтам. Человек, в которого воплотился бог. — Это ты, — прошептал Кавех. — Это же ты. Браслет обжёг запястье так сильно, что Кавех вскрикнул и выронил книгу. Грохот падения разнёсся по тихому залу, и парень в углу наконец поднял голову: — С вами всё в порядке? — Да, — прошипел Кавех, растирая руку. — Книга тяжёлая. Упала. Он наклонился поднять том и замер. Между страницами, туда, куда книга упала корешком вниз, вывалился какой-то листок — старый, пожелтевший, исписанный от руки. Кавех поднял его дрожащими пальцами. Почерк был витиеватым, старомодным, но разобрать можно: «Тот, кто прочтёт это, знай: боги не уходят навсегда. Они ждут. Божественный дух привязан к месту, где последний раз звучала молитва. Но если сердце смертного будет чисто, а любовь — искренна, он сможет вернуться. Для этого нужна жертва — не крови, не жизни. Жертва памяти. Вспомни его — и он придёт. Полюби его — и он останется». Кавех перечитал записку три раза. Пять. Десять. — Жертва памяти, — повторил он вслух. — Вспомнить. Полюбить. — Вы точно в порядке? — парень из угла встал и направился к нему. — Может, скорую вызвать? — Нет! — Кавех спрятал записку в карман и захлопнул книгу. — Я в полном порядке. Лучше всех. Я вообще прекрасен. Он схватил тубус, краски, холсты — всё, что мог унести, — и рванул к выходу, на ходу бормоча извинения. Катерина проводила его удивлённым взглядом: — Ты чего? Свет же ещё не выключили… — Потом! — крикнул Кавех, не оборачиваясь. — Я потом всё объясню! Он вылетел из библиотеки, пробежал по коридору, скатился по лестнице и оказался во внутреннем дворике Академии. Здесь было тихо, пустынно, и только старые деревья шумели листвой. Кавех рухнул на скамейку, прижимая к груди книгу. — Жертва памяти, — повторил он. — Вспомнить. Браслет на руке горел ровным, тёплым светом. И в голове, вместо паники, вдруг стало спокойно. Он вспомнил бабушкины рассказы. Её мантры. Её веру в то, что боги рядом. Её слова о том, что однажды Кавех поймёт. — Я понял, ба, — прошептал он. — Кажется, я всё понял. Он закрыл глаза — и снова увидел песок. Храм. Трон. И Его, сходящего к людям. В этот раз Кавех не боялся. Он смотрел и запоминал. Каждую черту. Каждую деталь. Каждое движение. Браслет пульсировал в такт сердцу. — Я вспомню, — пообещал Кавех. — Я всё вспомню. Академия шумела где-то рядом — экзамены, студенты, жизнь. А Кавех сидел на скамейке в тихом дворике и смотрел в небо, пытаясь разглядеть в облаках очертания древнего храма. Телефон зажужжал сообщением от Альбедо: «Ты где? Просмотр через час. Ты успеваешь?» Кавех посмотрел на холсты. На книгу. На браслет. «Успеваю», — ответил он. — «Я всё успеваю». Врал, конечно. Но врал красиво.

***

Остаток дня прошёл в тумане. Кавех кое-как доделал наброски, как-то сдал их преподавателю, как-то получил свою «удовлетворительно» и обещание, что если к пересдаче подготовится лучше, может рассчитывать на четвёрку. Обычно такие оценки выводили его из себя, но сегодня он только кивал и улыбался. — С тобой всё в порядке? — спросил Тигнари, когда они столкнулись в коридоре. — Лучше всех, — ответил Кавех. — Ты выглядишь так, будто сидишь на тяжелых. — Грибы по твоей части, брат мой, — Кавех похлопал его по плечу и пошёл дальше. Вечером, когда солнце начало клониться к закату, Кавех сидел в комнате общежития и смотрел на книгу. Он прочитал уже половину, делая пометки в телефоне, и теперь знал об Амоне больше, чем любой историк. Бог войны. Покровитель Пустыни. Мудрый правитель. Любящий своё царство. И проклятый. Заточённый. Забытый. — Я тебя не забуду, — сказал Кавех пустой комнате. — Обещаю. За окном темнело. Тени удлинялись, заползали в комнату, прятались по углам. Кавех сидел на кровати, скрестив ноги, и сжимал в руках браслет. — Приходи, — шепнул он. — Я хочу поговорить. Тишина. — Ну пожалуйста, — добавил Кавех. — Я книгу нашёл. Я знаю теперь. Ты был Амоном. Ты правил. Ты… — Я слышал. Голос раздался из самого тёмного угла, и Кавех подскочил на кровати, едва не свалившись на пол. Аль-Хайтам стоял в тени, прислонившись плечом к стене. В вечернем полумраке он казался ещё более нереальным — тёмный силуэт с глазами, в которых горел тот самый свет, что Кавех видел во сне. — Ты пришёл, — выдохнул Кавех. — Ты звал, — пожал плечами Хайтам. — И у тебя… книга. Я чувствую. Он шагнул вперёд, и свет уличного фонаря упал на его лицо. Кавех снова поразился — как можно быть таким красивым и таким пугающим одновременно? — Я нашёл, — Кавех протянул книгу. — Здесь про тебя. Про Амона. Про храм. Хайтам взял том, провёл пальцами по обложке, открыл на той самой странице с портретом. — Давно я не видел этого лица, — тихо сказал он. — Сотни лет. — Ты был человеком, — Кавех говорил и не верил, что говорит это вслух. — Ты воплощался в человека. Аль-Хайтама. — Было дело, — Хайтам криво усмехнулся. — Не самый удачный эксперимент. Люди… сложные. — А боги — простые? — Кавех не удержался от колкости. Хайтам посмотрел на него долгим взглядом. — Боги ещё сложнее, — ответил он. — Мы чувствуем больше. Помним дольше. Любим… сильнее. От этих слов у Кавеха почему-то пересохло во рту. — Я нашёл ещё кое-что, — он достал из кармана ту самую пожелтевшую записку. — Это было в книге. Там написано про жертву памяти. Что, если вспомнить и полюбить… — Ты веришь в это? — перебил Хайтам. Кавех задумался. — Не знаю, — честно ответил он. — Но я верю, что ты здесь. И что я тебя… ну, создал. Или призвал. Или мы встретились. Хайтам молчал, и в этом молчании было что-то такое, от чего у Кавеха защемило сердце. — Я буду вспоминать, — сказал он. — Каждую ночь. Каждый день. Я буду читать про тебя, думать о тебе, рисовать тебя. И может быть… — Может быть, — эхом отозвался Хайтам. Они смотрели друг на друга в полумраке комнаты, и между ними висело что-то древнее, тягучее, как мёд, и острое, как клинок. За окном догорал закат. За стенами общежития шумел город. А здесь, в маленькой комнатке с разбросанными носками и недопитым кофе, стоял бог и смотрел на смертного, который решил его спасти. — Спасибо, — вдруг сказал Хайтам. — За что? — За то, что не испугался. За то, что ищешь. За то, что… помнишь. Кавех улыбнулся — той самой своей дурацкой улыбкой, от которой у друзей подгорало, а у преподавателей дёргался глаз. — Я только начал, — сказал он. — У нас впереди много времени. Аль-Хайтам кивнул. И впервые за сотни лет заточения позволил себе поверить, что это правда.