Sarei il tuo Pigmalione

— Хочешь сказать, ты бог? — Кавех сидит на постели, по-турецки скрестив ноги. Ожившая статуя стоит к нему спиной, словно издеваясь, и с неподдельным интересом перебирает немногочисленные книги на полке. — Именно так. Кавех хмыкает и на всякий случай щипает себя ещё раз. Не то, чтобы это помогало — у него уже оба предплечья красные. Но вдруг именно вот в этот раз окажется, что он спит. Нет. Зато с ума сошёл очень даже прилично. — И ты просто пришёл сюда, потому что я создал твоё изображение? — Кавех внимательно рассматривает каждую деталь внешности мужчины перед ним. Под подолом задравшейся чёрной рубашки — линия красных боксёр, и почему-то именно эта деталь бросает Кавеха в реальность. — Ну да. — Ты в курсе, что я делал тебя голым? — голова гудит так, словно он как минимум приложился ей о бетонную стену. Впрочем, тогда это можно было бы считать посмертным бредом. — Я наблюдал за вашим миром почти тысячу лет, — Кавех считает, что это ни разу не ответ на вопрос. Но его, разумеется, никто не спрашивает. Хайтам находит на полке кружку с грязным коричнево-серым ободком по краю и подозрительно принюхивается, тут же брезгливо возвращая её на место. — Что это? — А? — Кавех с усилием отрывает себя от манящей красной полоски и поднимает глаза выше. — Кофе. Или краски. Или масло, может быть. Хотя, скорее всего всё вместе. Аль-Хайтам оборачивается и одаривает его взглядом, явно говорящим о его восприятии умственных способностей парня и ситуации вообще. Сделав пару глубоких вдохов, Кавех снова становится способен на вопросы. — То есть ты вот так взял, создал себе тело, одежду, мы говорим на одном языке? Извини, но это звучит, как большая наёбка. Скажи Кэйе, что шутка удалась, актёра он выбрал отменного. — Актёра? — Хайтам проговаривает слово медленно, словно пробует его языком на ощупь. — А. Человек, изображающий другого в искусстве или в жизни. Кавех мысленно прикидывает, во сколько ему обойдётся поход к психиатру и стоит ли вызывать господ в белом прямо сейчас. Отдельного внимания заслуживает его абсолютное раздражение от того, что кто-то чужой беспардонно роется в его вещах так, будто они и не принадлежат ему вовсе. Кавех не любит, нет, просто ненавидит, когда кто-то касается его вещей. Потому что это его! Купленное на его деньги! Или на деньги его бабушки, но, в сущности, это совершенно не имеет отношения к делу и не так уж важно… Для Кавеха, по крайней мере. — Ладно, допустим, ты настоящий. И ты в одежде, устаревшей по стилю лет на десять. Аргументы? — Кавех складывает руки на груди и чуть покачивается вперёд-назад. — Странно, это было в твоих фантазиях, — Хайтам, ничуть не теряясь в лице, поворачивается и без всякого интереса оглядывает Кавеха от всклокоченных волос до дурацких цветных носков с дыркой на мизинце. Кавех открывает рот. Закрывает. Старый будильник, привезённый ещё из дома, показывает половину пятого утра. Спать не хочется. Да и какой сон вообще! Тут вот! Мужик! Настоящий! И даже утверждающий, что он бог… Нет, внешне, разумеется, бог. И выглядит безумно похожим на мужчину из его фантазий. Сексуальный красивый мужик с бархатным голосом и беспардонностью кошки с турецких улиц. Парень сползает на пол, одеяло радостно шуршит и ползёт следом, поэтому ещё минуту занимают попытки поднять его с пола (но одеяло упорно падает снова и снова, так что в какой-то момент Кавех решает сделать вид, что так и было нужно). А потом раздаётся смешок. Тихий, как будто даже издевательский. Кавех застывает, понимая, что над ним, чтоб его, смеются! И не кто-то там, а Хайтам… — Если ты закончил и успокоился, то слушай. — говорит аль-Хайтам. Он оглядывается, собираясь сесть, но единственный стул завален одеждой, а кровать, по всей видимости, не настолько его вдохновляет. По его лицу пробегает выражение брезгливости. Впрочем, так быстро, что если бы в этот момент Кавех не смотрел настолько пристально, он вряд ли бы что-то заметил. Вообще-то он считал себя внимательным, хотя ни бабушка, ни сестра не были с этим согласны. Спросить любого, кто знаком с Кавехом, и все они ответят, что это самый невнимательный и доверчивый человек, но правда в том, что иногда он просто не хотел замечать что-то или считал, что намного проще будет сделать вид, что он поверил. Хотя иногда, при разговоре с Нахидой — младшей сестрой, которая вообще-то была двоюродной, но так уж вышло, что на плечи Руккхадеваты упало воспитание обоих внуков, — Кавеху начинало казаться, что понимает она намного больше, чем показывает, и не говорит, что видит его насквозь, лишь из уважения и какой-то семейной привязанности. — Не командуй, — Кавех морщит нос и перекатывается с пяток на носки, он уже встал, куда теперь деться — не понятно. Хайтам стоит напротив, привалившись плечом к стене. — Не огрызайся и дай сказать. — Хайтам прикрывает глаза в раздражении, — Сейчас я…не совсем физический. Скорее проекция. Моих сил слишком мало, чтобы надолго поддерживать материальное тело. Так что надолго я так не задержусь. Не понимаю как, но твоя…кхм, привязанность, назовём это так, помогает мне существовать. Не могу сказать, как часто я смогу воплощаться. Но, благодаря тебе это стало возможным, и я собираюсь воспользоваться этим, чтобы вернуть себя полностью. — И как ты хочешь это сделать? — Кавех решает обдумать всё потом, а пока просто слушает, впитывает. В конце концов, даже если происходящее лишь бред его воспаленного от недосыпа мозга, бред, как минимум, весьма интересный. — Это не бред, — Хайтам поджимает губы. — Днем меня нет. Так что искать зацепки придётся тебе. Я к тебе привязан, без тебя даже выйти отсюда не могу. — А ты пытался? — Кавех прищуривается. Мужчина вздыхает и усмехается. Пытался. Разумеется. И, видимо, не раз. Светало. Чем больше света попадало в комнату, тем менее четкими становился образ Хайтама. Он отошел в самый угол, туда, где ещё оставалась тень. План был странным и каким-то нелепым. Просто найти информацию. В памяти божества были провалы, и ему казалось, чем больше он узнает о себе, тем быстрее поймет, как вернуть себе материальное тело. Пока же его дух оставался привязан к Кавеху и к статуе его исполнения. Когда солнечные лучи коснулись ног аль-Хайтама, он печально улыбнулся и пропал. Кавех тупо моргает несколько секунд. Матерится и трет глаза. Голова у него начинает болеть, и с каждым мгновением усиливается ощущение того, что он сунул голову в церковный колокол, по которому стучал особо рьяный звонарь. — Охренеть… — выдыхает Кавех и заваливается обратно на кровать. Матрас жалобно скрипит. Потолок плывёт. Он закрывает глаза. Открывает. Хайтама нет. Комната выглядит так же, как всегда: заваленный стол, стопка конспектов, кружка с подозрительным осадком, рюкзак у двери, разбросанные носки. Ничего сверхъестественного. Никаких богов. Никаких древних правителей. Только головная боль и ощущение, будто его только что переехал грузовик. — Ну конечно, — бормочет Кавех. — Конечно, мне это приснилось. Что ещё могло быть. Он трёт лицо ладонями и встаёт. В ванной комнате на этаже многолюдно. К душевым уже собралась очередь, и Кавех сомневается, что на него хватит горячей воды. Из заляпанного зубной пастой и разводами от воды зеркала на него смотрит помятый, бледный, красноглазый студент с растрёпанными волосами и выражением человека, который либо не спал трое суток, либо только вышел из недельного запоя. — Ты нормальный, — убеждает он отражение. — Абсолютно нормальный. Отражение не выглядит убеждённым. Под душем Кавех растирает кожу мочалкой до красноты и долго стоит под холодными струями, ища в себе силы для нового дня. В комнату он возвращается уже не таким сонным, но с тихой ненавистью ко всему окружающему миру. Слишком активному для раннего утра. Из свежей одежды только рубашка с коротким рукавом. Давно пора бы отнести вещи в прачечную, но Кавех малодушно надеется дотянуть до конца сессии.  На тумбочке среди книг обнаруживается браслет. Тонкий, узкий браслет из тёмного металла, с выгравированными знаками. Кавех медленно тянется к нему. Берёт в пальцы. Металл теплый, почти горячий, как песок на пляже в жаркий летний день.  — …Блять, — шепчет Кавех. Голова снова начинает гудеть. Браслет выскальзывает из ослабевших пальцев и тихо звякает об пол. На несколько утомительных секунд перед глазами темнеет. — Ладно, — парень делает глубокий вдох. — Ладно. Допустим. Допустим, это не сон.  Кавех дергается, врезается коленом в тумбочку. Плевать. Сердце стучит быстро-быстро. Он наворачивает круги по комнате, пытаясь устаканить в голове всё… это. — Значит, в моей комнате ночью появился древний бог. Раз. — Из-за меня. Два. — Исчез с рассветом. Три. Пауза. — Я вляпался, — заключает он.