Бабочки

***

       — Бомгю! — парень сжимается от странной смеси из страха и злости, поправляет лямку рюкзака на плече и делает вид, что ничего не слышал.        Им не о чём разговаривать.        Не о чём жалеть.        Бабушка всегда учила Бомгю, что когда тебе очень-очень больно, нужно завязывать на запястье узелок, чтобы узелок остался, а боль ушла... Бомгю запомнил. И хотя бабушки его давно уже нет, на запястье у парня красуется уже пятый узелок.        Почти неделя...        Бомгю как сейчас помнит. Это произошло в понедельник, шёл косой ливень, из-за чего по асфальту растекались неловкие грязные лужи. Был понедельник. А сейчас...        Сейчас у Бомгю на запястье красуется уже пятый узелок. По одному на каждый день. А хотелось бы по одному на каждый вдох... Вот только если что-то в своей жизни Чхве и запомнил, так это то, что любое средство может перестать помогать...        — Бомгю, стой! — и Бомгю сильнее сжимает лямку рюкзака в ладони, но не останавливается. Не может. Не хочет. Не переживёт. Не...        — Да стой же ты, блин! — Ёнджун в раздражении хватает младшего за плечо, рывком разворачивая к себе лицом. А Бомгю вроде и хочет дёрнуться изо всех сил, вырваться, уйти... Да силы на исходе и остаётся надеяться лишь на то, что в итоге с асфальта удастся подняться на ноги. Хотя бы на четвереньки. Хотя бы уползти....        Точно. Бомгю хочет в кобру обратиться. В ядовитого ползучего гада. Хладнокровное существо и не менее хладнокровного убийцу. Чтобы затаиться где-нибудь в траве и наблюдать за тем, как люди будут проходить мимо.        Чтобы суметь себя защитить...        Просто защитить, спрятаться, не чувствовать, но...        — Всю неделю от меня бегаешь! Может, нам всё-таки стоит поговорить, нет? — и голос у него такой взволнованный-взволнованный с нотками праведного недовольства, вот только Бомгю не может поддаваться и дальше. Он грубо сбрасывает с себя чужую руку и произносит, глядя хмуро в глаза        — Нет. — Ёнджун теряется на пару мгновений, повторяя за ним одними губами удивлённое        — Нет? — но Бомгю не сложно повторить. Уже нет.        — Нет. Нам с тобой говорить точно не о чём, — мимо них не особо заинтересованно проходят люди, но Бомгю не обращает на них внимание, он смотрит в глаза чужие и такие любимые, а у самого сердце кровью обливается, а пальцы трясутся мелко от желания завязать на запястье очередной узелок. Старший поджимает губы, отступая при этом на полшага назад и выглядя так до странного разбито, растерянно, что на пару секунд Бомгю даже хочется сдаться, опустить руки, позволить обнять себя аккуратно, с нежностью, а возможно даже и самому старшему на шею броситься, вот только...        Нет.        Хватит уже. Наигрались. Разбились. И нечего уже ломать, и забирать тоже нечего.        — Бомгю, — и голос у него сразу смягчается весь. Весь напор пропадает, вся злость. Всё как раньше становится, как тогда, когда Бомгю ещё... Нет, хватит. Это иллюзия, обман, и попадаться нельзя. Только не снова.        — Пожалуйста, давай поговорим, я...        — Объяснишь. Я понял. Вот только... Я не нуждаюсь в этом, ясно? — Бомгю сжимает лямку до онемения пальцев и побелевших костяшек, да что толку?        Бестолку...        Эти нервы, нервы, нервы, нервы...        Словно бесконечная карусель на реактивной тяге. Кружится, кружится. Ни сойти, ни выйти. А Ёнджун смотрит с такой затаённой в глубине глаз болью, что...        Чёрт... Адски больно.        — Если это всё, то я пойду, — младший разворачивается, а Ёнджун себя таким беспомощным чувствует, что злость берёт.        — Бомгю...        — Всего хорошего, хён        — Бомгю! — но младший удаляется уверенным тихим шагом. Так спокойно. Так размеренно. Словно не он рыдал, не способный в правду поверить. Словно не он задыхался в истерике. Словно не он...        ...сердце на куски рвал своим чуть наивным просящим взглядом....        Не он...        И Ёнджун тварь, честно, он знает, но... Но всё равно кричит пронзительно Бомгю в след своё горючее        — Трус!        Привлекает к их ссоре ненужное внимание, но остановиться не может. Замолчать не может. И отпустить тоже... Не может...        — Я клянусь, если ты сейчас же не вернёшься, я! — и вдруг обрывается на полуслове вдруг посмотрев на происходящее с другой стороны. Он что? Что он сделает? Самое худшее для них уже далеко позади, так что? Что же?        Видимо, Бомгю думает так же. Он не оборачивается. А Ёнджун не пытается продолжить. Он стоит, словно призрак посреди пустеющего двора и чувствует себя полным ничтожеством.        Вот и поговорили...