Этой весной смерти со мной радостно

Над землёй бушуют травы, облака плывут, как павы. А одно, вон то, что справа,- Это я, это я, это я... И мне не надо славы. Ничего уже не надо Мне и тем, плывущим рядом. Нам бы жить - и вся награда. Нам бы жить, нам бы жить, нам бы жить - А мы плывём по небу. Эта боль не утихает. Где же ты, вода живая? Ах, зачем война бывает, Ах, зачем, ах, зачем, ах, зачем? – Зачем нас убивают?.. А дымок над отчей крышей Всё бледней, бледней и выше. Мама, мама, ты услышишь Голос мой, голос мой, голос мой - Всё дальше он и тише... Мимо слёз, улыбок мимо облака плывут над миром. Войско их не поредело,- Облака, облака, облака... И нету им предела! В. Егоров «Облака»

Лязгнул тяжелый засов и в открытые двери втолкнули молодую девчонку, она казалась крошечной Дюймовочкой по сравнению с огромными фрицами. - Шнеля, пошла русиш швайне! Девушка упала, больно стукнувшись худыми коленками о дощатый пол барака, деревянные клумпесы не удержались на ногах, и разлетелись в разные стороны. Молодой немец занёс уже ногу для удара, но пожилой его остановил. - Не нужно, Ганс, сама издохнет. Хотя, ты знаешь, эти русские шлюхи, такие живучие. Они громко заржали во всё свое лужёное горло. Диана сидела на ближайших к входу в барак нарах, и у неё зашлось сердце от этой картины, на скулах заходили желваки, а кулаки непроизвольно сжались. - Сволочи, - одними губами прошептала она. Когда захлопнулись двери и послышался звук задвигаемого засова, трое, в их числе была и Диана, бросились к той, что валялась на полу не в силах подняться. Девушка была совсем истощённой, лагерная роба висела мешком, на маленьком лице остался только острый нос и огромные серые глаза, на скулах виднелись синяки, а на голове запёкшиеся сгустки крови. - Давайте её вот сюда, с краю, на моё место, - Динка поправила тюфяк, набитый соломой, сдёрнула колючее одеяло, освобождая место. - А ты? - Я рядом, там же свободно, Машу убили третьего дня. - Ох, горюшко горькое, - пожилая женщина вытерла рукавом почерневшие сухие глаза. Новенькая была почти в бессознательном состоянии. Очутившись на кровати, закрыла глаза. Послышался шепот: «Пить!» Динка принесла консервную банку, служившую кружкой, наполненную водой из стоявшего возле входа железного ведра. Руки почти не слушались девушку, и Динка придерживала своей рукой, чтобы вода не пролилась на кровать, она пила жадно, зубы выбивали дробь о край импровизированной кружки. - Ты замерзла? - Динка накрыла девушку колючим шерстяным одеялом, набросив ещё сверху и свое. Наконец, она перестала дрожать, и Динке показалось, что уснула, когда услышала тихий хриплый голос. - Я думала, что вот сейчас закрою глаза, а когда открою, всё будет по- прежнему, рядом бабулечка, гладит меня по голове и говорит мне, чтобы я не плакала, потому что всё это сон, просто страшный сон. Ведь человек не может же на самом деле столько вынести и выдержать? Когда-то же всё это должно закончиться? - по скулам девушки катились слёзы. - Как страшно, Господи как же страшно! Что ещё нас ждёт впереди? - Тьшии! – Динка придвинулась вплотную и обняла девушку поверх одеяла, - давай-ка спи! Хорошо, что воскресенье впереди, отдохнёшь хоть немножко, в понедельник на работу. Так что силы тебе понадобятся, у кого сил нет, того без разговоров - в газовую камеру. Спи, сил набирайся, плакать потом будем, когда победим эту фашистскую гадину. Вот тогда и будем плакать. От счастья будем плакать. Динка где-то порылась и с ловкостью фокусника достала маленький, совсем крошечный сухарик, поднесла девушке к самому рту, шепнула на ухо: «На-ко вот, ужин тебе!» Буквально проглотив эту крошку сухого хлеба, этот маленький птенчик угрелся и тихонько засопел, а следом и Динка провалилась в сон. Утром проснулась от холода, начало мая в этом году было зябким и дождливым, а одеяло так и осталось лежать поверх новенькой. Послышалось шевеление, и из-под двух одеял показался сначала нос, а потом и вся голова. - Тебя как зовут-то, птенчик? – Динка невольно улыбнулась. - Света, - ответил птенчик. - А я Диана. Подъем в лагере в пять часов утра, туалет, проверка, потом всем раздавали по кусочку хлеба и кружке пойла, который смеясь, называли кофе, если день недели не воскресенье, то потом все отправлялись на работу, на фабрику, затем снова поверка, смена, высасывающая все силы, порция баланды с маленьким кусочком хлеба, потом душ, лагерь, сон. На фабрике работали в основном – в швейных мастерских: шили форменную одежду для военных и заключённых, занимались выделкой кож и шкур. Голова у Светы - как разбитый горшок. Тошнота подступает к горлу. Ноет тело, будто сплошь покрыто ранами. Света трогает засохшие корки на голове, пробует отодрать, но нет, больно очень, в бессилии опускается на нары, накрывается с головой одеялом и пробует спрятаться в дрёме. Получается плохо, мысли скачут в голове, воспоминания сменяются одно другим. На соседние нары усаживается Динка и ещё две молоденькие девушки, как потом Света узнает – Рута и Настуся, они обе польки, недавно переведены сюда из другого лагеря. - Как ты сюда попала, Света? Света рассказывает, что родилась в Ленинграде, окончила музыкальную школу по классу скрипки, выучилась на медицинскую сестру, и даже успела поработать в городской клинической больнице. В середине июня 1941 года поехала к тётке погостить в небольшую деревеньку под Белостоком. У Белостока тяжелая история, много раз во времена различных войн переходил он из рук в руки, находясь в составе и Польши, и Германии, и Литвы, пока в конце 1939 года не отошел к СССР и был включен в состав Белорусской республики. Так вот, не успела Света нагоститься у тётки, как в конце июня город заняли немцы. К августу все евреи были согнаны в гетто, потом кого-то отправили в концлагеря, кого-то расстреляли прямо на месте. Из деревень собирали молодёжь для угона на работы в Германию, чтобы пока доблестная армия воюет на фронтах, было кому работать на немецких фабриках, заводах, шахтах и в имениях зажиточных бюргеров. Так Света попала в пригород Баутцена. В Баутцене было много заводов и шахт. Высоко в небе висели аэростаты воздушного заграждения. На площади, среди маскировочных щитов виднелись длинные стволы зениток. На лицах жителей — тревога, озабоченность, усталость. Как оказалось, авиация союзников изредка, правда, но бомбила и Баутцен. Сначала Света работала на заводе, и там было более-менее сносно, но однажды туда пришла сестра хозяина и попросила брата подобрать ей с десяток человек для работы в её хозяйстве. Так Света попала к старой обрюзгшей немке фрау Кохель, садистке и живодерке. Жили все в сарае, находящемся рядом с огромным двухэтажным домом. Хозяйство было большое – свиньи, гуси, две коровы и несколько десятков соток земли. И работников тоже было предостаточно. Жили все вместе и парни и девушки, условия были очень плохие, зимой стены сарая промерзали насквозь. У фрау было два великовозрастных сына, которые проживали с ней совместно, почему они не воевали за Третий рейх, для Светы было загадкой. Хозяйка была великая затейница, любила устраивать забавы, то - баню на заднем дворе дома организует, разденет своих работников, выстроит их в шеренгу и, резвясь, поливает из шланга ледяной водой, то собаками начнёт травить, а то просто собственноручно избивает плеткой, и плёточка хитрая такая с металлическими наконечниками, ни лечь, ни сесть после нее суток трое. Собаки в этой семье жили лучше, чем девушки и парни. Сыновья частенько забавлялись с девушками. - Но я не хочу ни вспоминать об этом, ни тем более рассказывать, - и Света надолго замолкает. - А здесь ты как оказалась? - Сбежала от Кохель, она в город меня отправила платья портнихе отнести, налёт начался, ну я и решилась на побег, о чём только думала, куда бежать, когда враги кругом? Поймали и отправили сюда, сказали, что в исправительно-трудовой лагерь. Хорошо хоть не пристрелили на месте. Девочки, а это Германия или Польша? - Польша. Моновиц. Здесь целый промышленный комплекс Буна, фабрики, заводы и лагерей вокруг пропасть. Мы на швейной фабрике работали, шили. Несколько дней назад фабрику союзники, говорят, бомбили, три цеха только уцелело. А теперь вот мы там завалы разбираем. Лязгнули запоры и в дверях показались капо - девушки заключенные, которые разносили обед. Динка ухватила Свету за рукав и потащила ко входу за пайкой. Миска в руках Светы тряслась, и жидкая бурда норовила вылиться на пол, еле донесла целой до своего места. Один кусок хлеба Динка разделила пополам, разломила и кусочек протянула Свете, а другой спрятала внутри своего матраса. На удивлённо-возмущенный взгляд Светы сказала: «Молчи, так надо, потом все поймёшь» После обеда девушки-польки вновь вернулись к Свете и Диане, хотели продолжить начатый разговор, но Динка пресекла все их попытки к беседе. - Так девчонки, устала она, пусть поспит, а то повалится завтра. Девушки разбрелись по своим углам, Динка легла на свои нары. - Давай-ка поспи. Силы завтра тебе понадобятся, - поправила одеяло, получше укрывая Свету. - Дина, а ты как тут оказалась? - Я из Воложина, это маленький такой город в Белоруссии. Добровольцем на фронт пошла, курсы санитарок окончила, в окружение мы с частью попали, никто не выбрался, кто-то погиб, а выживших, которые покрепче сюда вот отправили. Как скот везли в вагонах, живые, мертвые все вповалку. Сюда уже в крытых грузовиках доставили. А на входе в лагерь нас встречал оркестр, представляешь, настоящий оркестр из настоящих музыкантов, заключенных конечно. А рядом солдаты с автоматами, чтобы значит, игралось лучше, чтоб ноты не позабыли. Была тут начальником лагеря Мария Мандел, так и звали её заключённые – Машка-манда, та ещё извращенка, музыку очень любила, Баха, Бетховена. Музыка звучала здесь по любому поводу - встреча новых заключенных, проводы в газовую камеру, наказания палками, тоже под Баха. Убрали её от нас, слава Богу. В Германию говорят, перевели на повышение за хорошую службу. Так что молчи, что на скрипке играешь, мало ли, вдруг ещё один любитель оркестров найдётся.