Этой весной смерти со мной радостно

Рано утром девушек будит Павлушка, отдаёт узелок с едой, провожает за околицу до самого леса, и указывает в какую сторону им дальше двигаться, строго наказывает - обходить города, там могут быть немцы, да и в деревнях нужно осторожней быть, в некоторых полицаи хуже собак цепных. Девчонки благодарят парнишку, идти стараются и днём и ночью, осторожничают, лишь иногда устраивая себе небольшие передышки в укромных уголках лесных чащоб. - Стой, кто идёт? - солдат, одетый в советскую форму, вырастает внезапно из ниоткуда. - Ты ружьишко-то убери, свои мы, - Динка говорит бодро, стараясь не показать свой испуг. - Это ещё проверить надо - свои, аль чужие. Откель и куда идёте? - Командиру твоему всё как есть расскажем, веди, есть тут у тебя начальство какое? - А как же, – солдат свистнул и из-за кустов показался ещё один парень помоложе, одетый уже в гражданскую одежду. - Смотри, Сергунь, кого словил, свои, говорят. - Надо Михал Иваныч к командиру их, хто знает, может снайперши это. Третьего дня вон бачили, поймали двух девок, тоже вроде деревенскими прикинулись, да узнали их, солдат наших из винтовок дюжа метко стреляли. Так их того, к стенке и поставили. - Да мы из плена сбежали, - вклинивается в разговор Света, - давно уже идём. Никакие мы не снайперши, я винтовку и близко не видела, а уж тем более в руках не держала. - Ладно, разберемся, давайте, руки за спину и пошли вперед. Идут недолго, на полянке раскинут лагерь - землянки больших и маленьких размеров, тут же под навесом - кухня, рядом деревянный сруб, на веревках возле которого развешано белье, бинты и узкие полоски белой ткани, девушки понимают, что это лазарет для больных и раненых. Возле самой большой землянки останавливаются, младший сопровождающий стучит, а затем приоткрывает дверь. - Василь Андреич мы тут с Иванько девиц двух споймали, - поворачивается к старшему, – давай, заводи. Допрос длится долго, у Светы шумит в голове, нестерпимо хочется пить. А Василь Андреич всё выспрашивает и выспрашивает, что да как. Наконец, видимо устав сам, решает отправить девушек утром в комендатуру в город. Всю ночь они не спят, Света плачет, а Динка её утешает, как может. - Не плачь, моя хорошая, там разберутся, мы ж не преступницы, какие с тобой, всё будет хорошо, - нежно перебирает мягкие кудряшки, вытирает бегущие почти без остановки слёзы, греет, ставшие почему-то ледяными, ладошки любимой. - Ой, Динечка, недоброе чует моё сердце, - жмётся ближе, обнимает крепко и целует, целует, целует. В городе дознание продолжается, узнав, что Динка воевала в составе части попавшей в окружение, делают запрос в штаб армии. Нескончаемые допросы, вдвоём и порознь, подробный рассказ, где шли, что видели по дороге, как сбежали, откуда попали в концлагерь, почему в гражданской, а не в лагерной одежде, и так несколько дней подряд почти без сна и отдыха. Офицер, который допрашивает их, кажется зверем и, получающим удовольствие от страданий девчонок, садистом, хорошо хоть не бьёт. На третьи сутки Свету и Диану всё же отправляют в проверочно-фильтрационный пункт для решения дальнейшей судьбы. Там начинается скрупулёзная проверка, ждут документы из штаба по воинской части, за которой числилась Диана, и известий из Ленинграда и освобождённого уже советскими войсками Белостока. Ночью жмутся теснее друг к дружке на узких нарах в маленьком бараке. Динка шепчет на ухо: «Забываю сказать, тебе так красиво в этом платье, и цвет васильковый очень идёт, ты сохрани его, пожалуйста, если получится». - Я постараюсь, Динечка! ************* Их разлучают в фильтрационном пункте. Свету оставляют до выяснения, а Динку уводят вооруженные винтовками солдаты, она - военнослужащая и её путь в фильтрационный лагерь НКВД. Света бьётся в руках конвоиров, преградивших ей путь, когда она бросается вслед за Дианой, её держат крепко, заломив за спину руки. - Динечка, родная моя, я буду ждать тебя, Динечка. Запомни, в Ленинграде улица Красной конницы 4, квартира 22, запомни, Динечка! - Я вернусь, Света, обязательно, - вздрагивает от тычка прикладом в спину и больше не оборачивается, боясь увидеть зареванную и несчастную Светку. Эпилог. Май. 1946 год Ах, как же волшебно в Ленинграде в мае. Свечки каштанов! Запах! Первые цветочки и пряный, кружащий голову, запах молодой листвы. И солнышко - теплое и ласковое. Хорошо, что оправдали! Полная амнистия, не зря, стало быть, вождю народов писала, спасибо начальнику Норильлага, иначе, если бы не сняли обвинение, не видать ей Ленинграда, как своих ушей, после освобождения, как правило, ограничения на жизнь в больших городах. Девушка входит в арку, оглядывается по сторонам, вроде бы здесь, маленький уютный дворик в окружении огромных раскидистых лип. Динка поднимает взгляд на окна третьего этажа. Где-то там, в глубине занавешенных окон её Света. Нет, ничего не видно. Волнуется. Неспешно поднимается по лестнице и останавливается возле заветной двери. Несколько минут в замешательстве смотрит на табличку с номером "22" и долго не решается нажать кнопку звонка. Вдруг там нет Светы? Или вдруг, она не одна и будет не рада ей? Или не ждала совсем и забыла всё, что связано с прошлой жизнью и с ней, Дианой, как страшный сон? Поворачивается уже, чтобы уйти, но от лестницы резко возвращается назад. Наконец решается, Сургановы - 4 раза. Звонок весёлой трелью разлетается по квартире. Слышатся быстрые торопливые шаги, дверь распахивается и Динка видит, как удивленное выражение на лице Светы быстро меняется на радостное и счастливое. Делает шаг в коридор, сгребает в охапку любимую девушку, крепко прижимает к себе, утыкается в волосы и наконец, выдыхает - Ну, здравствуй, Светуль! Они так и стоят, обнявшись, не в силах оторваться друг от друга и разомкнуть объятия. Кругом снуют жильцы, но мир существует лишь для них двоих на этом крошечном пятачке прихожей старой питерской коммуналки. Слёзы текут по щекам, но девушки даже не пытаются их вытирать. - Ой, Динечка, что же мы стоим здесь, пойдём скорее в нашу комнату, - наконец Света стряхивает с себя оцепенение. В комнате забирает из Динкиных рук вещь мешок, усаживает на диван, сама садится на стульчик напротив смотрит, не отрывая глаз, и не может насмотреться. - Изменилась? - Нет, родная, совсем нет, похудела только очень, - Света берёт Динкины ладони в свои, гладит, целует, оставляя на них мокрые следы от слёз. - А ты, молодец, сохранила платье, ты очень красивая в нём, - нежно поправляет воротничок, касается щеки, всё ещё не веря, что Света рядом. - Не знаю, почему мне вдруг сегодня захотелось надеть именно это платье. Я ждала тебя, Динечка, каждый день ждала, каждый час и каждую секундочку, я тогда уже через неделю вернулась в Ленинград, запросы подавала, искала тебя, но ответа не было мне, говорили только, что таких сведений не дают. Где ж ты так долго пропадала, хорошая моя? - Я потом тебе обязательно всё расскажу, потом, ты не плачь, ну, всё же хорошо теперь? Иди ко мне! Света вытирает мокрые глаза и щеки, подходит к Динке крепко прижимает её к себе, замечает седую прядку, водит носом по волосам, вдыхая полной грудью родной запах, целует и шепчет в макушку: «Да, хорошо, теперь всё хорошо! Сейчас мамуля придёт, в магазин пошла, карточки отоваривать, я вас познакомлю, она будет рада. Я рассказала ей всё про нас, ты не сердись, Динечка, не умею я врать, особенно маме». - А она что, Свет? Ругалась? Выгонит меня теперь! И видеть меня, наверное, совсем не захочет? Дверь в комнату неслышно открылась и на пороге показалась небольшого роста уютная улыбчивая женщина. - Светочка, ты не говорила, что у нас будут гости! - Да я и сама не ожидала. Мамочка, познакомься, это моя Динечка! Она наконец-то нашлась! Лия Давыдовна мягко улыбнулась, подошла к притихшей Динке, обняла, погладила по голове - С возвращением! Здравствуй, дочка! Ну вот, наконец-то мы теперь все дома!