Этой весной смерти со мной радостно

Проснувшись, Динка с наслаждением вдыхает пьянящий воздух луга, настоянный на утреннем солнце, травах и цветах. Почти до слез её трогает озерцо синих васильков и кипень белоснежных ромашек неподалеку. Вдали под лесом, выползая из ложбин и оврагов, встают лохматые и седые космы утренних туманов. Проводит рукой, Светы рядом нет! Вскакивает на ноги, оглядывает окрестность, нигде не видно! - Неужели ушла, обиделась и ушла? Глупая, куда ж одна-то! Сдерживая колотящееся сердце, готовое выпрыгнуть из груди и разбиться на мелкие кусочки, Динка обегает заросли какого-то неизвестного ей кустарника, усыпанные большими, с кулак, красными цветами, и тут со стороны небольшой расщелины в самой глубине долины, слышит шум воды. Вскоре шум усиливается, и становится видно, как из черного, блестящего от сырости каменного желоба, разбиваясь о скалу, падают блестящие водяные струи. Рассыпаются на мелкие брызги и на солнце светятся радужными цветами. Динка бежит на усиливающийся звук падающей воды и вдруг останавливается как вкопанная. Спиной к ней, под россыпью водопадных струй, на большом валуне совершенно обнаженная стоит Света. Девушка не видит Динку, сосредоточенно моется, подставляя своё худенькое тело под упругие струи. На ее блестящих от брызг острых плечах переливаются разноцветные солнечные блики. Не в силах устоять на ногах, Динка опускается в разноцветье трав, отчего-то дрожат руки и она, пытаясь унять их дрожь, крепко сцепляет в замок. Не желая, чтобы её застали за подглядыванием, всё же возвращается к месту стоянки. Меряет шагами вдоль и поперёк, истаптывая ногами всё цветочное великолепие. - Динка! – и столько в этом восклицании радости. Света всплескивает руками и птицей бросается навстречу Диане. Обвивает, заключает в объятия. Казалось, целую вечность не видела Диана этих серых глаз, нежных губ, беспорядочной россыпи коротких светлых кудряшек. Всё в Динке рвётся к ней, хочется накрыть губы настойчивым поцелуем, жадно обжечь дыханием соски, смять живот и упругие бёдра, исцеловать её всю до самых пяток и пальчиков на ногах, но Диана сдерживает себя. Света же, обеими руками обхватывает её за шею и, буквально повиснув на ней, обжигает Динку пьянящим, озорным поцелуем. Щёки вмиг заполыхали огнём! Светины глаза искрятся и смеются, и Динка может поклясться, что видела в них пляшущих чертёнят! - Динечка, хорошо-то как! Давай останемся здесь хоть на денёчек! Отдохнём, а завтра снова в путь. - Давай, Светик! Такое затишье, а впереди самый опасный участок дороги, к границе близко, и не известно, кто встретится, свои или чужие. Я пойду к водопаду, тоже искупаюсь, и вещи простирну, годятся на смену. Солнце такое жаркое, на камнях быстро высохнут. Холодная водичка? - Холодная! Но так хорошо! Искупалась и всю усталость, как рукой сняло! Света лежит на траве, подставив лицо ласковому солнышку, кажется, что Динки давно нет, беспокоится, решает, что пойдёт ей навстречу. Один раз перед глазами в траве сверкнуло что-то ярко красное, нагнулась - между зубчатыми листочками рдело несколько крупных ягод земляники. Света раздвигает траву, ягод полным полно, только успевай собирать! Они были крупные, сочные и спелые. - Что там, Светуль, - слышит Динкин голос. - Ягоды Динечка, земляника, ты только посмотри! – и подносит ко рту девушки ладонь с ароматной земляникой. Динка утыкается носом, вдыхает в себя этот пьянящий аромат, который пахнет той довоенной жизнью и домом. Осторожно, одними губами берёт ягоды со Светиной ладошки, они почему-то имеют совершенно особенный вкус. Она вбирает их в рот и шутливо прихватывает зубами теплую душистую кожу Светиной ладони. Шагает ближе, обхватывает руками её голову и припадает к таким желанным и манящим губам, которые пахнут земляникой и на вкус земляничные, и сама Света такая невозможно ягодно-земляничная. - Динечка, Динечка, - только и шепчет она еле слышным голосом. - Динечка, хорошая моя, люби меня Динечка! Рухнули все преграды, которые хоть сколь-нибудь сдерживали Диану. Светка, её маленький птенчик, ее желанная девочка, просит любить ее, как можно отказать? - Светик, любимая моя, самая-самая, - руки и губы Динки везде, ласкают, гладят, прикусывают, сминают, и проникают в глубину самого сокровенного. Закусив губы, Света сначала тихонько поскуливает, потом стонет громко и протяжно, цеплялась за Динкины плечи и волосы, запрокидывает голову, обнажая белоснежную шею, и Динка немедленно припадает к ней губами, собирая языком выступившие капли пота. Разморенные и утомлённые они лежат, крепко обнявшись, Света, счастливо улыбаясь, щурит глаза, прикрывая их рукой от яркого солнца, прячет лицо на груди у Дианы, мягкой травинкой водит по Динкиным голым ногам и рукам. А Динка рассказывает ей о доме, о своём любимом родном крае - Белоруссии, о том, какие там необыкновенные рассветы и закаты, какие красавицы ивы застенчиво склоняются над маленькой безымянной речушкой, об усыпанных желудями дубравах, о бобровых хатках на озёрах, о березовом соке по весне и целых рощах пахучей черемухи в мае. - Когда закончится война, мы обязательно с тобой туда поедем, и ты всё увидишь своими глазами. Динка срывает тоненький стебелёк, отворачивается от Светы, что-то там колдует, крутит. - Дай руку, - и одевает Свете на пальчик травяное колечко, целует ладошку и тихонько шепчет, - ты теперь моя, до самой смерти, Светуль! - Динечка, поклянись, что мы никогда-никогда не расстанемся! - Клянусь! Мы теперь обручились, - Динка цепляет себе на безымянный пальчик такое же колечко, звонко чмокает Свету в щёчку, - и никогда не расстанемся! Ты – моя! - А ты – моя! Динечка, моя любимая! На следующий день показались пограничные столбы и разделительная полоса, оставив Свету в небольшой спасительной рощице, Динка идёт на разведку, кругом тихо и вроде бы безопасно. Сразу за пограничной полосой начинается лес. По лесу идут, осторожно ступая, не разговаривают, прислушиваясь к каждому шороху. Ещё издали слышат мычание коров и заливистое пение деревенских петухов, и становится понятно, что впереди селение, а там люди, но только неизвестно, есть ли в деревне немцы. Темноты решают дождаться в лесу, благо он почти вплотную примыкает к жилым домам. Ближе к вечеру на опушке показался пацанёнок, лет десяти, тащивший за собой на верёвке козу. Коза упиралась и совсем не хотела идти туда, куда её тащили, ведь кругом было столько сочной зеленой травы. - Пошла, зараза! Манька, тудыт тебя через коромысло, - мальчик ругал животное, стараясь подражать взрослым и интонацией, и словами. Динка тихонько свистит, и когда мальчик оглядывается в её сторону, машет рукой, подзывая к себе. - Не бойся, иди сюда, мы свои, русские. Тебя как звать-то? - Павлушка я, а вы, что тут шаритесь по лесу? Из соседней деревни что ль? - Нет, Павлушка, мы не местные, мы из плена сбежали. - Ух ты, из самой Германии? - Нет, мы поближе, в Польше были. - Я думал из Германии, а поляки-то рядом тута совсем. - Павлушка, немцы в деревне есть? - Не, только наши полицаи, дядька Петро и Авдул, но злющие змеи, хуже немцев лютуют. - Нам поесть бы чего, а может и переночевать, а утром мы бы дальше до наших подались. - А вторая-то, подруга твоя, что немая совсем? Вид у ней больно хворый, худая, как тростинка. - Я не немая, - Света подаёт голос, - что перебивать-то друг друга. - Ладно, вы тут будьте, а как стемнеет, я вас огородами к нам проведу, мы вдвоём с маманей живем, хворает дюже мамка, а тятьку на фронте убило. Я вас в овине спрячу, там сено ещё с прошлого года осталось, там до утра и схоронитесь. До овина Павлушки добираются без приключений, в деревне уже все спят, и только редкое перебрёхивание собак нарушает ночную тишину. Чуть позже мальчишка приносит им в корзинке еду - миску рассыпчатой картошки, краюху хлеба и небольшую крынку молока. Поужинав, девушки раскапывают в стожке себе пространство, стелят теплые вещи, подаренные им заботливой старушкой-полькой. Накрываются принесенным Павлушкой цветастым лоскутным одеялом. Свете не спится, сначала лежит не шелохнувшись, боясь спугнуть сон Динки, потом всё же не выдерживает, нежно целует плечо, робко касаясь гладит ноги, пробираясь под подол платья дотрагивается до живота и горячей промежности. Неумелые движения становятся очень настойчивыми. Поняв, что Диана тоже не спит, жарко шепчет. - Динечка, позволь мне, я понимаю, что не время и не место, но завтра может и не быть вовсе. Понимаешь? - Светка, - Динка буквально задыхается желанием, подумав, да чёрт с ним со всем – войной, пленом, немцами, сараем этим с прошлогодним сеном, есть только здесь и сейчас, она и я, и больше никого в целом мире! Губы шепчут любимое имя, ноги подрагивают, а бедра двигаются навстречу Светиным пальцам. Чтобы никто ничего не услышал, сама себе закрывает ладонью рвущийся наружу крик. Потом укладывает Свету на себя, нежно гладит спину, целует лицо, убирая губами прилипшие ко лбу кудряшки и шепчет, шепчет, задыхаясь своими словами: «Девочка моя, моя маленькая, самая желанная! Любимая моя!» В деревне приходится задержаться на двое суток, утором не свет ни заря понаехали на мотоциклах немцы из комендатуры и полицаи на подводах из соседних деревень, искали партизан, которые устроили диверсию на железной дороге, пустив под откос состав с важным стратегическим грузом. Обыскивали все подряд дома, заглядывая в каждый угол изб и надворных построек. - Вот, кажется и всё, Динечка, - Света тихонько всхлипывает. - Не плачь, Светик, прорвёмся, надо в сено хорошенько закопаться, не будут они позади стога искать, спереди порыщут, а нас, даст Бог не найдут. Во дворе слышны грубые голоса. Говорят по-немецки и по-польски, понятного было мало, но слово партизаны девушки расслышали. В ответ слышится тоненький голос Павлушки - ПанОчки не разумею. Каки партизаны? У мэне не кого нэма. Тильки мамка хворая. Што вы? Отбросив мальчишку как щенка, завалились всем скопом в хату, перерыли всё что можно, согнав с кровати больную женщину, перевернули даже постель, заглянули в подпол, за печку, даже заслонку сдвинули, заглянув внутрь, но и там было пусто. Двое направились к овину, сняв деревяшку, на которую запирался сарай, открыли хлипенькие двери, один из полицаев ухватил стоявшие в углу вилы, поткал ими в разные стороны стога, никого не обнаружив, зло сплюнул, кинув вилы в угол. - Панове, я ж бачил вам, що никого нэма у нас тутова! Мимо нас с дядькой Петро не одна собака не проскочить! К вечеру, попалив в воздух из автоматов для острастки, попрыгали в мотоциклы и на подводы, и укатили, кто в город, кто по своим деревням. Кончилась стрельба… Не верилось тишине. Света гладила сухую траву руками, трава совсем не колючая, мягкая… И смотрела на Динку. Смотрела… Такими глазами… - Ложись спать, Светуль, вставать завтра рано. - Жалко спать, Динечка! Не насмотрюсь никак… И такое острое чувство… Такая любовь… Что сердце рвалось на части…