Солнцестояние

      В середине мая океанский бриз нежно пощекотал колокольчик над дверью, принося новую встречу. Олли поднял взгляд. У него новый клиент.       — Вы сдаёте доски в аренду?       На пороге стоял молодой мужчина с гитарой на плече, с наручными часами и улыбкой на все миллион долларов. Олли равнодушно указал на рукописную табличку на стене: "ТОЛЬКО ЗАРЕЗЕРВИРОВАННЫЕ ПРОДАЖИ".       — Так и думал, — со смешком ответил его, как надеялся Оливер, будущий постоянный клиент, откидывая свои коротковатые волосы назад. — Меня зовут Пауль. Многие говорят, ты лучший мастер на северном побережье.       Его глаза были голубыми и ослепляли светом, а его смех был тёплым, точно солнце. Он жестом указал на несколько досок, которые Олли поместил на стеллаж.       — Сколько за эти?       Палец Олли снова взлетел вверх, обводя слово "ЗАРЕЗЕРВИРОВАННО".       — А ты крепкий орешек, да? — Пауль покачал головой; его тон был игривым, но он понял, что Олли находился не в самом разговорчивом расположении духа. На какое-то время он решил удалиться, оставив за собой бессмертное: "я ещё вернусь"

***

      Небольшая заметка о Пауле Ландерсе, миллионере из плейбоя.       Это была чистая правда: до сих пор он был неотразимым Паулем Ландерсом. Будучи богатым и привлекательным, он привык получать то, что хочет тогда, когда он этого хочет. Поэтому он, безусловно, был крайне поражен, когда сам факт того, что он Пауль Ландерс, совсем не помог на Хиддензее: на следующий день не только не появилась удобная доска для серфинга, но и он сам столкнулся с бланками заказов и долгим периодом ожидания, как и все остальные.       — Все доски сделаны вручную, — сказал Олли где-то позади, — Я сделаю всё, что могу, исходя из твоих пожеланий.       Внимательно оглядывая хижину, изобилующую открытками, фотографиями, похвалами от старых клиентов, Пауль был поражен тем, как много других клиентов, наверняка прождавших не меньше, было до него.       — И как долго это, э-э... займёт?       — Зависит от обстоятельств, — Олли пожал плечами.       Пауль понял, что его разговорчивое настроение было не более информативным, чем его же молчание. Олли подметил его беспокойство.       — Если время для тебя проблема, то ты мог бы выбрать доску в Рюгене...       — У меня уже есть, — он принёс доску с собой — гладкий кусок серебристой поверхности, наполовину перекрывшей дверь. В этом и заключалась загвоздка, объяснявшаяся тем, что он хотел не практичности, а по большей мере креативности и артистизма. — Просто я надеялся на одну из твоих досок, потому что это ты.       Олли наклонил голову, словно птица. Он смотрел на Пауля так пристально, что тот был скорее ошеломлен, чем смущен. Он выглядел так, будто впервые услышал о своей славе, не говоря уже о славе Пауля; сбитый с толку тем, что пересечение их путей должно хоть что-то значить. Пауль поспешил извлечь из этого какую-то пользу.       — Буду с тобой честен, парень, я абсолютный новичок. Эту милашку (он кивнул на доску) ваш покорный слуга спас со стойки со скидками, главным образом потому, что я записался на урок серфинга, а не плавания. У меня теперь три месяца на это. Пока эта доска выполняет свою работёнку, но я был бы совсем не против, если бы ты дал мне хороший совет насчет лучшего варианта для обновки.       А вот это уже дело. Олли сразу же последовал за ним на улицу с рулеткой в руках, и последующие полчаса они провели, обсуждая, что следует сделать. Вскоре у них был готов план лонгборда, точно подогнанного под рост Пауля (нынешняя доска, по мнению Олли, была немного длинновата) и эстетически превосходного. До самой последней подписи Пауль верил, что они топчутся на одном и том же месте, пока Олли не положил ручку.       — Двенадцать недель.       — Двенадцать, — это было почти всё время, которое Пауль планировал провести на острове. Он вынул из бумажника сумму, вдвое превышающую первоначальный ценник. — Если можешь, сделай всю работу примерно к солнцестоянию. Назови свою цену.       В ответ он получил лишь медленный кивок головой.       — В лучшем случае — шесть недель. Этого недостаточно.       — Что, даже с доплатой за срочность?       — Я не беру оплаты за спешку.       — Парень! — в этом была особенность всех мастеров, привередливых в своем деле. Пауль привык выплачивать им компенсацию быстро и даже щедро, но он никогда не встречал человека, который отказывался бы от нее совсем. — Я вовсе не ожидаю, что ты закончишь за месяц, но это слишком много. Мои уроки закончатся к этому времени, лето закончится.       — Для меня это не чрезвычайная ситуация, — Олли смотрел на него безучастно. Он исчерпал всё свое гостеприимство. Такими темпами доски не будет ни через три месяца, ни совсем.       — ...Ну так сделай так, чтобы она стала таковой, не? — таким было его сомнительное поражение.       Всю обратную дорогу до своей квартиры он был глубоко сбит с толку. Но позже (сидя в шезлонге и охлаждая голову пивом) Пауль понял, что по-другому все и не могло случиться. Это был не обычный предмет искусства, на кону стояла его безопасность. Кто бы стал доверять доске, сколоченной на скорую руку?       Он задумался о том, что сделали бы его знакомые. Вероятно, начали бы спорить. Возможно, в бой бы вступило старомодное "Ты не знаешь, кто я?!" его отца, если бы он хоть на йоту заботился о серфинге. Пауль задавался вопросом, должен ли он был сделать то же самое, за исключением того, что это была не та карта, которую можно было разыграть без влияния подлых злодейских ноток:

ПАУЛЬ: Разве ты не знаешь, кто я?!

ОЛИВЕР: [Трясется, рыдает, падает на колени.] Пожалуйста, не трогай мою семью.

      Это если не упоминать о том, что для подобной сцены он должен быть узнаваем по своим собственным достоинствам и достаточно влиятелен. Только вот Пауль таковым не являлся.

ПАУЛЬ: Разве ты не знаешь, кто я?!

ОЛИВЕР: Как же я могу не знать? Что привело Вас сюда, герр Пауль Ландерс, сын самого Антона Х., основателя сети универмагов New Affair, внука того самого Андрея Х., брата Эдуарда Х, сына-

      Это даже звучит глупо.       Нет, самое подходящее время для сделки будет после того, как Олли начнет. Пауль знал, что изготовление одной доски не может занять двенадцать недель; проблема заключалась в том, что все остальные доски для серфинга стояли в очереди, и если бы он смог убедить Олли начать делать свою раньше, он, вероятно, получил бы ее более или менее в тот день, когда ожидал. Это было чересчур — выполнять столько махинаций ради доски, но если бы он хотел более быстрого обслуживания на материке, ему следовало бы остаться там в первую очередь.       Но, насколько знал Пауль, не самые лучшие люди оставались на материке. Как его бывший парень, например. Пауль весь съежился, когда в голове снова всплыли образы мужчины с красивыми серо-голубыми глазами, и ему пришлось напомнить себе, что он проделал блестящую работу, чтобы забыть его. ("Клянусь сердцем!") Конечно, он не думал о беспечной жизни, которую они прожили вместе, о том, как этот человек швырнул ее обратно ему в лицо, или о бесчисленных моментах изучения чего-то нового, которых он был лишен. То, как он смеялся, когда мчался на водных лыжах или бороздил волны, его длинные волосы блестели на солнце: не трусь, Паули, это весело!       — Чёрт возьми, Крис! — воскликнул он, привлекая странные взгляды человека за уличным баром. Не было смысла оплакивать то, что идет не так на Хиддензее, когда быть Паулем Ландерсом не всегда помогало даже за пределами Хиддензее. У него и так все было хорошо. Шесть недель, двенадцать недель — за это время многое может случиться, в том числе и погоня за счастьем, близким или далеким, сверкающим, как морские стекла на берегу.       Пауль поднялся с шезлонга. Он подхватил доску, лежащую у ног, и понёсся к серебристому пляжу вдалеке. Одна за одной набегали волны, и он намеревался выглядеть неотразимо, ловя их, был он новичком или нет.       Олли ещё успеет поменять мнение. Он точно это знал.

***

      Изо дня в день жизнь мастера была проще некуда. Только вот Олли заметил кое-кого еще за дверью. Он отложил пилу, снял респиратор, тяжело выдохнул, как будто вынырнул из арктических глубин, и вышел из мастерской, чтобы сменить вывеску. По дороге он перешагнул через Пауля, который драматично распластался под его окном, приподнимая солнцезащитные очки в знак приветствия.       — "Да" досочке?       — "Нет" досочке, — Олли перевернул вывеску на двери на "закрыто".       — Пожа-а-алуйста...       Увы, будущее отказывалось как-либо меняться. Олли опустил жалюзи, снова отгородившись от мира. И все же зародыш некой интриги оставался: он смотрел сквозь металлические полоски, как Пауль отряхивает песок со своих шорт, а затем вежливо уходит. Прилив поднимался. Пауль был не из тех, кто упустит все веселье, этот слишком любопытный клиент, независимо от того, с помощью Олли или без нее.       Что ж, молодец! А как насчет человека, на которого он неволей навешал обязательств? Олли в волнении забарабанил пальцами. Он наносил последние штрихи на свою новейшую доску, натертую до блеска ультратонкой наждачной бумагой. Она проспит в его мастерской еще три дня, мечтая об океане, смола на ней медленно затвердеет, как стекло. Жизнь Олли развивалась в том же темпе – именно развивалась, пока не появился Пауль, пошатнув безмятежные устои его существования.       (Д-о-оброе у-утречко!)       Пауль всегда приходил к часу открытия, сияя как начищенный пятак. Он также появлялся сразу после закрытия, его радостное настроение нисколечко не уменьшалось. Да, это было всего лишь два раза в день, но это было на два раза в день чаще, чем Оливер привык.       (До-о-обрейшего вечера!)       Он должен был пресечь это в зародыше.       Олли тяжело вздохнул и отошел от двери. Справедливости ради, Пауль приходил только тогда, когда Оливер не был загружен работой, и в остальное время не беспокоил ни его, ни его клиентов. Его требования всегда были одинаковыми («Сделай для меня доску»), но всякий раз, когда Олли отказывался, он уходил без особого протеста. Конечно, несколько раз Пауль переходил допустимую черту, но это никогда не срабатывало, так что он перестал пытаться. Все это заставило Олли не решаться послать Пауля куда-нибудь подальше от его мастерской, желательно навсегда, в то время как, если бы он был более настырным, Олли без промедлений добавил бы его в черный список и запретил подходить к хижине ближе, чем на километр.       Не то, чтобы это хоть на каплю осчастливило бы Олли. Он налил себе стакан воды и нырнул в дальнюю комнату, где проводил свои каждодневные раздумья.       Каким-то чудом Пауль все еще был в поле зрения. Олли задался вопросом, знал ли он, что его квартира видна отсюда, поскольку она находилась прямо по дороге от хижины. Он потягивал воду и наблюдал, как Пауль проходит мимо ворот, а после на верхнем этаже шелестят занавески. Через несколько минут он снова вышел на улицу с доской для серфинга под мышкой. Летом солнце садилось медленно, видимо, он отправился на пляж, чтобы извлечь из этого столько пользы, сколько возможно, исчезая из виду в направлении молочных песков.       Он был покрыт приятным ровным загаром, его улыбка была неизменной. Все, что Олли знал об этом пареньке, было против его воли, и это было унизительно, насколько он был увлечен; на самом деле он завис так сильно, что, пока он наблюдал за Паулем, чей-то рабочий день успел закончиться. Олли проследил взглядом за мужчиной за уличным баром, когда он снял фартук, закрыл бар, а затем зашагал по дороге, чтобы снова стать его привычным соседом. Это была его настоящая работа, в отличие от бара, — заниматься гриллем в хижине по соседству. Когда их взгляды встретились через окно, он наклонил голову.       — Женщины прямо-таки вешаются на твоего нового клиента.       — Пускай, главное, что он меня в это не вмешивает, — что было, вообще-то, не совсем честным высказыванием: единственный раз, когда Пауль заговорил с ним о женщинах, был для того, чтобы спросить, не заинтересован ли тот в двойном свидании. Шутливый вопрос, и Пауль даже не пытался как обычно его подкупить. Оливер раскрыл ставни, чтобы поговорить с соседом, и тот кинул на него взгляд, полный понимания. — А лучше пускай оставит меня в покое. Поверить не могу, что таким будет мое лето.       Мужчина включил гриль, надел чистый фартук, достал свежую буханку ржаного хлеба.       — Ну хочешь, я его прогоню?       — Не беспокойся о нем, Тилль. У него неплохой вкус, к тому же не позволяй мне отвлекать тебя от работы.       Тилль был благодарен. Всё-таки, он орудовал бизнесом пятнадцать лет.       — Скажи мне, как только он начнёт причинять слишком много проблем, — это были его последние слова по этому вопросу, затем он вернулся за стойку и начал нарезать хлеб. Олли осушил свой бокал, затем, как он делал много раз раньше, выскользнул наружу, чтобы посмотреть, как Тилль готовит.       Панини с курицей-гриль и козьим сыром, посыпанный помидорами черри. Именно так, как ему нравилось.       — Тебе там письма пришли, к слову.       — Оу?       Тилль кивнул на стопку конвертов сбоку. Глаза Олли на секунду прояснились, затем снова затуманились.       — От неё так ничего и нет? — глаза Тилля были переполнены такой же тоской, как и у Олли.       — К сожалению, нет.       На гриле зашипел сэндвич.       Тилль был единственным человеком в Хиддензее, который понимал, что он на самом деле чувствует. Олли не горел желанием что-то менять.       — Спасибо, — сказал он, а затем вернулся в свою хижину, как только панини был готов, игнорируя сочувственный взгляд Тилля. После пятнадцати писем и самого нежного в мире сэндвича он почти снова почувствовал себя нормальным. У него была маленькая жизнь, но вовсе не плохая.       И как же сильно он отличался от человека, которого Тилль выловил из воды десять лет назад, рыдающего и кашляющего, а его тогдашняя подруга лежала раненая на берегу. Что за клише: двух серферов–любителей смыло в море, их доски разбило волнами — за исключением того, что для Олли это было не столько клише, сколько краеугольный камень для всей его оставшейся жизни. Как только ее раны зажили, она уехала в Берлин, и хотя он написал ей, больше он о ней ничего не слышал.       Мне не следовало заводить тебя так далеко. Я думал, что знаю, что делаю.       (Тогда он не был мастером, не изготавливал доски, лишь катался на них в своем необдуманном стремлении к настоящим чемпионатам.)       Надеюсь, когда-нибудь ты простишь меня.       (Хотя на её месте он бы этого не сделал.)       Олли закрыл глаза. Наконец солнце начало садиться. Все это случилось давным–давно — он потерял свою любовь, но сохранил свое ремесло, и люди любили его. Его старые друзья с материка, сосед, который помог ему встать на ноги, бывшие клиенты и коллеги-любители. Они присылали ему сувениры, которые он развешивал на стенах, и среди этих проблесков внешнего мира он не чувствовал себя слишком одиноким.       Но иногда пустота раскрывалась ему, как подводное свечение. В такие дни Олли ждал наступления сумерек, а затем направлялся на север, к главному маяку острова. Именно там он чувствовал себя наиболее свободным, сидя рядом с этой могучей башней, наслаждаясь легким ветерком в темноте. Олли мог вернуться к полуночи или остаться до самого синего рассвета, сняв сандалии и позволив волнам плескаться у его ног. Луна и звезды составляли ему компанию, а бледный свет маяка ласкал далекие воды.       Он устало задавался вопросом, не в этом ли была его проблема с Паулем, что он просто не мог выносить свет его присутствия. Ночью Пауль был таким же солнечным, как и днем, — красивым, но чересчур, а Олли были чужды живые души. Он закрыл лицо руками и сидел так, пока блеск покидал его комнату, ожидая, когда его место займут пески и прекрасная темнота.

***

Hoch stand der Sanddorn am Strand von Hiddensee; Micha, mein Micha, und alles tat so weh.

      Нет, не Миша, думал Пауль. Его пальцы застыли над струнами. Кристоф?

Dass die Kaninchen scheu schauten aus dem Bau, So laut entlud sich mein Leid in's Himmelblau...

      Не то чтобы имело значение, был ли это Кристоф или нет, поскольку он не слушал. Пауль задавался вопросом, чем он сейчас занимается, и, к счастью, ничего об этом не находил. Он поудобнее устроился в шезлонге (с чудесной мягкой обивкой), очень довольный собой.

So böse stampfte mein nackter Fuß den Sand Und schlug ich von meiner Schulter deine Hand...

      Его прервало похлопывание по плечу. Рядом с ним слегка звякнула белая миска, до краев наполненная картошкой фри.       — Он так и не передумал, да?       — О нет, герр Линдеманн, — к тому времени Пауль уже знал, что Тилль заведовал гриль-баром по соседству. Он выпрямился, чтобы обратиться к нему, поскольку время, проведенное без своих привычных привилегий, несколько смирило его. — Наверное, это моя вина. За то, что не пришел сюда раньше, или за то, что подверг его слишком большому количеству человеческих чувств. Из-за них, собственно, я и оказался здесь, — он застенчиво улыбнулся, потирая затылок. — И еще мне посоветовали их... э-э... поумерить.       — Надеюсь, ты не последуешь совету, — голос Тилля был твёрдым и уверенным, но он многозначительно поднял бровь, бросив взгляд в сторону хижины Олли. Пауль наклонил голову, не донеся картошку до рта. — Знаешь ли, он плохо ест, когда очень занят. Было бы полезно его навещать время от времени — если ты понимаешь, о чем я.       — Думаете, он позволит мне это сделать? — удивленно спросил Пауль, но он все понял. В тот вечер он взял две порции цыпленка-гриль и постучал в дверь хижины Олли, весело помахав рукой через стекло.       В ответ он получил лишь фырканье и ошеломленное молчание. Ухмыляясь, он вошел внутрь без всякого приглашения и начал раскладывать еду по бумажным тарелкам. Каждую секунду он ожидал, что его вот-вот выгонят, но ничего подобного не произошло.       — Я слышал, ты любишь кинзу.       Олли с глубоким удивлением уставился на еду. Курица с кинзой и лаймом, салат на гарнир.       — Слышал... от кого?       — Ну, может быть, кое-какой повар мог сказать что-то.       — Клянусь, это Тилль, — в глазах Оливера промелькнуло раздражение. — Я уже сказал — я не смогу сделать тебе доску так быстро...       — Ой, да забудь про доску! Я всё понимаю: у тебя свой график, у меня свой; но еде все-таки надо вписаться куда-то между ними.       Олли не мог с этим спорить. Поэтому он ел вместе с ним, и наконец-то перестал выглядеть так, будто его держали в заложниках. На следующий вечер Пауль снова зашел к нему, уже с морепродуктами, а после с лазаньей на следующий вечер и так далее. Каждый раз Олли казался сбитым с толку, но никогда не отказывал ему и не прогонял. Пауль хранил молчание на тему своей доски и взамен вел с ним пустую болтовню.       Постепенно он начал чувствовать себя совсем непринужденно в хижине, хотя и не был уверен, что Олли с ним согласится.       "Какого черта?!" — подумал он, вытирая остатки соуса. Он перепробовал все что можно – разговоры о пляжных вечеринках, сетевых связях, акциях своей (отцовской) компании, – и эти блюда были единственным, на что Олли хотя бы притворялся, что реагирует. По крайней мере, о нем заботятся. "Как долго это может продолжаться, прежде чем он устанет от меня?"       (Как оказалось — всегда, но ни один из них еще этого не знал.)       Оливер сдался через неделю, подняв этот вопрос.       — И как долго ты будешь приходить, Тилль тебе не сказал?       — Речи про это не шло, — Пауль усмехнулся. Когда Олли был взволнован, у него был застенчиво-возмущенный взгляд, который он находил очаровательным. — Это же отличный бизнес-план. Мы получаем хлеб наш насущный, а он получает право первым его поставлять, закрепляя свою монополию на наше питание. Да пребудет это во веки веков, ибо Его есть Царство, аминь, — ответом ему послужил недоверчивый взгляд. — Серьезно, он не ставил мне никаких рамок и ни на что не наталкивал. Я хочу, чтобы ты хорошо питался. Если ты и раньше питался так себе, то редкое маленькое потакание мне ничего не изменит, верно?       Он сделал паузу, чтобы откусить еще один кусок от своего сэндвича. Дверь магазина была приоткрыта, купая Пауля в слабом просачивающемся солнечном свете, а также окуная в себя кончики пальцев Олли.       — Что касается твоего вопроса о том, сколько это будет продолжаться — до тех пор, пока мы продавец и покупатель, я полагаю? В моих надеждах и мечтах это до солнцестояния, потому что мне очень нужна эта доска, — он кивнул в сторону прилавка, где все еще лежали чертежи доски для Пауля. — Черт, да ты можешь прогнать меня прямо сейчас. В конце концов, разве я когда-нибудь не оставлял тебя в покое, когда ты говорил мне уйти?       Олли не смог ничего возразить. Он также не мог упрекнуть Пауля в том, что он слепо бросает деньги на решение своих проблем: так получилось, что он пришел на обед и принес свои собственные бутерброды, сделанные с любовью. Не было никакой причины прилагать столько усилий, но он их приложил. Начинки были свежими и тщательно собранными: от пикантных слайдеров с бараниной и фетой до нежных шоколадных сэндвичей, дополненных дроблеными орехами макадамия и соленым бретонским маслом. Пауль не часто готовил, но он был удивительно хорош в этом деле, и по голодному взгляду на чужом лице он знал, что Олли тоже это знает.       Тем не менее, он держался непринужденно. Он налил в стаканы два фруктовых сельтерских напитка и поднял свой бокал.       — Я удивлен, что ты терпишь меня так долго, честно. Почему? — Олли ничего на это не ответил. Вместо этого он задал вопрос:       — Почему доска нужна тебе именно к солнцестоянию?       — Хочешь, чтобы я ответил просто или честно?       — Не знал, что есть несколько вариантов ответа, — Олли возил по тарелке корочки, оставшиеся от хлеба. Пауль сделал для себя заметку, что в следующий раз их нужно будет отрезать.       — Тогда отвечу честно. Только... можно я открою, тут слишком темно?       Олли нерешительно кивнул. По какой-то причине его хижина была плохо освещена, и не только по вечерам, но и днем. Пауль толкнул дверь (в то время как Олли торопливо достал из коробки три бутерброда) и в комнату хлынул теплый золотистый свет. Кажется, Пауль использовал эту короткую паузу специально, чтобы придумать, с чего начать.       — Я приехал, чтобы отпраздновать расставание, — Олли на это почти подавился своим сэндвичем.       — Твое?       — И его! — Пауль усмехнулся. — Он всегда был слишком гордым, а я на паталогическом уровне только и умею, что угождать. Я смирился с этим. но мне слегка обидно, что он обещал научить меня серфингу, но так этого и не сделал. Я решил, что должен это исправить, раз уж я здесь.       — Так, подожди, — если бы Пауль мог передать словами выражение лица Олли, он бы сказал, что тот был в жутком замешательстве, пытаясь связать воедино все ниточки информации, — так ты собираешься... бросить его во время этого солнцестояния?       — О нет! Мы расстались год назад. Этот поезд давно ушел, друг мой.       Он налил себе еще. Пока жидкость кружилась в стакане, солнечный свет бесконечно скапливался вдоль его граней, удерживая в плену профиль Олли: молчаливый, с грозным взглядом за кончиком носа, единственным местом, освещенным светом снаружи.       — Это место, этот отпуск в Хиддензее – это то путешествие, в которое мы должны были отправиться вместе прошлым летом. У нас ничего не вышло, потому что он бросил меня, и мы вовсе не собирались расставаться в день солнцестояния. Но так уж получилось. Ничто не кажется важным, пока не станет таковым. Когда мы расстались, я сказал своим друзьям, что собираюсь уехать и научиться какое–то время побыть одному, но на самом деле я ничему не научился. Месяцы моей жизни, полностью вычеркнутые отовсюду, — обычно ему было трудно говорить об этом, но каким-то образом он чувствовал, что Олли понимает. — Но дни снова становятся длиннее, и я понял, что это несправедливо по отношению ко мне или к тем хорошим временам, которые у нас были. У меня впереди так много еще солнцестояний. Почему я не должен наслаждаться ими, вместо того, чтобы одна единственная неудача разрушила их для меня навсегда?       В ответ — лишь молчание. Яркая улыбка осветила лицо Пауля, и Олли завороженно на него уставился.       — Я хочу греться на солнце до самой полуночи. Поймать волну на лучшей доске для серфинга, которую мне может предложить лучший мастер в Германии. Я хочу быть счастливым, и я хочу делать счастливыми людей, каким бы кратким ни было наше знакомство, — жестом он указал на коробку с едой, — Может, даже ты когда-нибудь вспомнишь это лето, и в твоих воспоминаниях буду я — Пуль Ландерс, который сидел в твоей хижине. Который готовил тебе сэндвичи и те, что с барбекю, были твоими любимыми.       — Я не... — Олли покраснел от головы до пят.       — Который предложил сделать тебе еще в следующий раз. Как потом ты ужасно огорчился, что так и не сделал ему серф ко дню солнцестояния. — Олли, кажется, покраснел ещё больше. Пауль захихикал и потянулся всем телом, широко и довольно, как кот. — Все очень просто. Я лучше буду помнить все хорошее сейчас, чем зацикливаться на том, что когда-то давно было плохо.       Олли обдумывал его слова. Пауль не перебивал разговорами его раздумья до конца своего визита и тихо вышел.       На следующий день он обнаружил, что в море, кажется, произошла перемена. Олли твердо решил остаться в своей хижине, но дверь была широко открыта, а стол уже был накрыт.       — Стыдно упускать бриз, — это был его единственный комментарий, когда Пауль нерешительно повернул голову. Его узкие плечи поднялись, затем снова опустились в смущенном пожатии плечами, — И... если ты свободен завтра, э-э, где-то в пять, то, может...       — Конечно, — восторг разлился теплом в груди Пауля.

***

      Что происходит? Кто мы друг другу?       Олли никогда в жизни не был настолько сбит с толку.       Дни текли один за одним. Небесный свод продолжал сгорать. Их небольшие свидания с общими приемами пищи сохранились, и для ненаблюдательного взгляда могло показаться, что ничего не изменилось. И все же они менялись. Их миры менялись вместе. Открытая дверь была только началом – он не отважился уходить совсем далеко, но вскоре Олли уже разгуливал при дневном свете, выполняя мелкие поручения и просто отдыхая. Они по очереди покупали еду и сидели в хижине или снаружи, развалившись на складных стульях цвета моря. Их беседы подпитывали друг друга, и всякий раз, когда они расставались, Олли чувствовал себя обделенным.       Пауль распутывал его душу по одной тонкой нити за раз.       Дни пролетали незаметно, а с ними и заказы Олли. Он работал так быстро только тогда, когда он был встревожен, что теперь, конечно, было совсем не так. Вскоре доска Пауля значительно продвинулась в очереди, хотя он твердо придерживался своей позиции, желая сохранить хоть какой-то уровень контроля. Поскольку Пауль перестал спорить про сроки, поддерживать образовавшееся положение дел было легко; если уж на то пошло, то теперь он даже заботился и волновался из-за Олли, как тот обнаружил после одной из своих вечерних прогулок. После возвращения его встретило небо, розовеющее на фоне глубокой синевы, и Пауль, беспокойно вышагивающий перед его хижиной.       Он был одет не для пляжа и уж точно не для дикой ночи в одном из баров. Видимо, только-только встал с постели.       — Пауль? — Олли осторожно приблизился к нему. Пауль подпрыгнул на месте. Олли отступил назад, чувствуя вину за то, что до этого момента он никогда не называл Пауля по имени.       — Тебя не было так долго! Ты в порядке?       — В полном. Ты почему здесь? Что-то случилось? — без привычных дорогих побрякушек в нем почти не осталось ничего от шикарного джентльмена. Пауль был одет в полосатую толстовку на размер больше, шорты, сандалии - минимум для защиты от непогоды.       — У тебя свет всю ночь горел. А ты включаешь его только тогда, когда выходишь на прогулку...       Олли редко включал свет, чтобы поесть, поспать или поработать. Для этого у него было дневное время. Но он никогда никому этого не объяснял, и поэтому стоял ошеломленный, пока Пауль пытался оправдаться.       — Я вижу твою хижину с квартиры, в которой остановился. Я никогда не видел горящего света, пока ты внутри. Ты прогуливаешься ночью... — он глубоко вдохнул. — Я просто вдруг забеспокоился, что ты... э-э, мог упасть и не суметь встать. Или типа того...       — Как ты понял, что это я?       Пауль многозначительно обвел глазами его рост. Олли был порядком выше всех здесь живущих.       — Тебя трудно не заметить, знаешь ли, — у Олли вырвался слабый смешок. Вскоре его плечи затряслись от смеха. Он прикрыл рот рукой, затем передумал, его юное лицо просияло, когда он поднял голову.       В конце концов, на Хиддензее отвесные скалы, тропы часто не освещены.       — Не нужно было беспокоиться, — ответил Олли, но всё же был глубоко тронут тем, что Пауль волновался о нём. — Но спасибо. Просто иногда я люблю уходить дальше обычного, вот и все.       — Насколько далеко? — плечи Пауля опустились в облегчении.       — О, как можно дальше, вплоть до маяка Дорнбуш, — он указал на башню с красной крышей, могущественно возвышающуюся над морем с отражающимся в нем восходом. — Ты обязательно должен сходить туда. Это самая высокая точка на острове, оттуда столько всего можно увидеть.       — Что, даже ночью? — Пауль искоса глянул на него. Олли улыбнулся.       — Даже не представляешь.       Ночь обладала своей собственной красотой, когда он не пытался использовать ее как щит. С этой высоты Хиддензее открывался как картина: ветерок шелестел серебром по верхушкам деревьев, а вдалеке виднелось слабое светлое облако Фитте. У Олли возникло желание описать вслух, как сильно можно влюбиться в обсидиановое зеркало океана, усыпанное сверкающими камнями и звездами, сотканными из шелка, — но он воздержался, только потому, что Пауль должен открыть все это для себя сам. Очевидно, Пауль был с этим согласен.       — Тогда я точно должен увидеть это! — он негромко засмеялся, когда Оливер развернул их обратно. — Это весело, гулять по ночам? Разве не опасно?       Оливер прошёл мимо своей хижины, идя по дороге. Он собирался проводить Пауля до дома.       — Вовсе нет, максимум, что ты можешь увидеть, это олени. Держись подальше от скал, и все будет в порядке.       — Тогда нет никакой разницы от материка.       — Неправда, — Пауль оставлял на песке частые тонкие следы, почти в половину ширины следов Олли, и Олли замедлил шаг. — Уровень тишины не идет ни в какое сравнение. В остальной части Германии подобную тишину можно найти только в горах или в самых темных лесах. Нет другого места, подобного этому, чтобы очистить голову как следует.       — Понял, — вчерашняя соль осталась в волосах Пауля. Или это был его обычный оттенок, или оттенок, выгоревший на солнце — нежное золото под черным на висках. Олли представил его с копной светлых волос (включая улыбку, без улыбки не обойтись) и думал, что так он будет казаться нестареющим, совершенно эфемерным. — Всем нам нужна перезагрузка время от времени. А ты когда-нибудь задумывался, что другим социальным существам, ну там... ракам-отшельникам, например, неважно, тоже нужно иногда просто покричать и выбраться хоть на чуть-чуть из раковины?       Олли не смог ответить на это, так как упал прямо на песок из-за смеха. Он не мог остановиться целую вечность, и в конце концов Пауль тоже не удержался. Над ними сгущалось золотое солнце.       Олли еще не знал этого точно, но его сознание начало постепенно меняться.

***

      Пауль Ландерс становился лучшей версией себя.

We'll all be planning that route We're gonna take real soon We're waxing down our surfboards We can't wait for June...

      То, что уже наступил июнь, было неважно. Он откинулся на спинку кресла, улыбаясь, продолжая свою полную юности песню.

We'll all be gone for the summer We're on sur-fa-ri to stay Tell the teacher we're surfin' Surfin'... Hiddense?

      Его доска для серфинга лежала у его ног, как большая рыба-меч. Когда он пел, он постукивал пальцами, отбивая ими ритм. Его одежда высохла за три часа, но волосы все еще были влажными. Время от времени капля влаги стекала по его затылку, заставляя вздрогнуть, как от статических разрядов или искрящегося холода стекла.       Дверь позади него была полностью распахнута. Они стал частью чего-то общего: Пауль был здесь, присматривал за всем, пока Олли работал над последним заказом в своей мастерской. Тилль тоже вернулся к грилю на полный рабочий день из-за недавнего наплыва туристов и поддерживал их закусками за счет заведения.       — Кусочек для тебя и кусочек для него, — сказал он, приближаясь с толстыми кусками чизкейка. Пауль взял свой, ухмыляясь, вгрызаясь в его прохладную мягкость.       — Вижу, он уже вернулся. Он не сказал, как продвигается дело?       — Знаю только, что оно продвигается, — его рот был полностью забит густым ванильным кремом.       Как и все остальное, в конце концов. В тот день Олли работал не над доской Пауля (очевидно, он мастерил какой-то шортборд со всеми возможными примочками), но он не был так расстроен этим, как мог бы быть раньше. Прошло немало времени с тех пор, как они в последний раз упоминали о своем контракте, но Пауль больше не вспоминал о нем, просто потому что не хотел - на самом деле, он размышлял, <i>не лучше ли для Олли вообще забыть о любой срочности с его доской.       Как только серф будет готов, их времени, проведенному вместе, придет конец. Месяц назад это казалось чем-то правильным.       Сейчас такое развитие событий пугало.       Пауль держал гитару на коленях. До возвращения домой оставалась еще целая вечность. Когда он вернется, у него снова появятся обязанности, жизнь снова ускорится — но разве это не хорошо, просто существовать вот так? Здесь его никто не торопил, но Пауль чувствовал себя удовлетворенным. Разве его доска не может быть наградой за хорошо проведенное лето, а не трофеем, который нужно держать над - ну, над чьей бы то ни было головой? Кристофа здесь даже не было! Пауль тряхнул головой, распуская волосы, и провел пальцами по непослушным прядям.       Яркий блеск привлек его внимание. Он осмотрел прядь волос, прищелкнув языком на светлые корни, видневшиеся из-под темных. В Хиддензее не было ни одного салона, так что ему пришлось бы поехать в Рюген, чтобы перекраситься. Может, даже устроить себе день отдыха, сделать нормальную стрижку и купить еще больше новой одежды, вернувшись с еще одним чемоданом.       Но Пауль отказался от этой мысли. Это его утомляло: постоянные покраски и все такое. В кои-то веки он усомнился, то ли это, что нужно, перескакивать с одного образа на другой, что по большой мере ничего не меняло и не означало.       Олли этого не делал, и он имел в виду все, несмотря на отсутствие волос. Пауль усмехнулся. До того, как Олли пробудил его к медленному образу жизни, он не осознавал, что его комфортная жизнь была довольно привередливой; в ней было много места для чего-то нового, может быть, достаточно для двоих. В этот момент Олли вышел из мастерской, и, увидев его улыбку, Пауль встретил его тем же.       — Сыграть что-нибудь?       — Moon River, — Олли совсем немного порозовел.       Выбор песни был мягче, чем ожидалось, но он был именно таким человеком. Пауль представил себе Олли на своем месте, держащего гитару — ему пришлось бы держать ее очень аккуратно, ведь у него такие мощные руки, почти вдвое шире, чем у Пауля, - откинувшегося на спинку кресла в своей широкоплечей манере, и одобрительно кивнул. Он не знал, умеет ли Олли играть, но охотно научил бы его.       — Захотел немного расслабиться? — он ласково улыбнулся, увидев, что Олли покраснел еще сильнее, и достал свою гитару. — Что ж, расслабляйся.       Солнце, песня, спокойствие. Что-то надвигалось.

***

      В конце концов, Пауль покорил даже Тилля, этого немногословного мастера у гриля.       — Я думаю, что парнишка заслужил эту доску.       — Заслужил? — Олли поднял голову. Свежая котлета была снята с с гриля и уложена на булочку, тихонько шипящую.       — Он очень быстро учится, — Тилль украсил бургер ломтиком помидора, хрустящим листом салата и капелькой лукового соуса. Как только блюдо было готово, он зачерпнул горку золотистой картошки фри и высыпал ее на фарфоровую тарелку. — Я думаю, он будет действительно рад получить что-то от тебя, к тому же, будет относиться к этому со всей любовью, которой только можно. Просто интересно, что ты думаешь, раз уж вы с ним не разлей вода в последнее время.       В его словах слышался огромный знак вопроса. Олли усмехнулся.       — Помнится мне, ты неплохо так наживался на наших с ним небольших сборищах.       — И что с того? — хмыкнул Тилль, пододвигая тарелку Олли. — Самое время для этого, между прочим.       — Самое время для чего?       Тилль не ответил.       — Послушай, твои покупатели обычно не очень долго здесь околачиваются. Я имею в виду, что это необычно, что этот парнишка побил все рекорды. Так что позволь-ка мне все разъяснить, — Тилль уложил на гриль ещё две котлеты. — Я думаю, он делает тебе большое добро. Каждый день он навещает тебя, и ты разговариваешь с ним так, как я никогда не видел ни с кем другим. Я не мастер, я не могу сказать тебе, что делать и когда это делать, но было бы обидно, если бы он никогда не смог прокатиться на своей новой доске в Хиддензее. Черт, почему бы тебе не прокатиться с ним?       Тогда Олли возблагодарил звезды, что сейчас ночь, потому что его румянец не был заметен. Тилль знал о первых попытках Пауля проскочить очередь на свой заказ, но не о солнцестоянии или истории, стоящей за ним; Олли, как ни странно, гордился тем, что знает или ему позволили узнать об этом. Он зажевал жареную картошку.       — У нас с ним контракт.       — Да, да, да. У времени своя цена и все такое, — он нетерпеливо взмахнул рукой. — но, Оливер, он не останется здесь навсегда. Я не прошу тебя отказаться от своей рабочей рутины, прошу только с пользой провести оставшееся время.       Позже Олли будет размышлять об этом, но в тот момент все, о чем он мог думать — это Пауль под чужим солнцем, весь в движении, радостный. Доска Олли покачивалась под его ногами, и его улыбка была направлена куда-то в другую сторону. Образ был обычным, неизбежным - но чуждая сладость его вызывала у Олли какое-то невероятное чувство, и он не знал, что с этим делать. Как только он покончил с едой, ему захотелось уйти.       — Было очень вкусно. Увидимся, Тилль.       Тилль постучал пальцами по краю прилавка.       — А письма ты не хочешь посмотреть?       — Оу, — он совсем забыл. Олли поспешно пролистал стопку, не найдя ничего важного. — Ничего, — он вздохнул, убирая конверты в сумку, и направился к выходу. — Спасибо большое.       Ответа не последовало. Он остановился в дверях. Тилль бросил на него очень странный взгляд.       — Ты не спросил, — в его голосе протяжно звучало удивление, затем твердая убежденность. — Вообще-то, ты уже давно не спрашивал. Подумай об этом.       — О чем ты-       И тут Олли поспешил скрыться за дверью, чтобы спрятать своё огорчение. Ничего от нее — конечно, от нее, о которой он не думал уже несколько недель! Олли попытался вспомнить, когда он спрашивал в последний раз, и искренне не мог вспомнить, только то, что это, должно быть, было вскоре после того, как Пауль рассказал ему о своем бывшем.       Говоря о психологическим товариществе.       "Не совсем", возражал его разум, пока он шагал по пескам. "Эта связь идет двумя путями, и Пауль еще не знает, что привело тебя сюда." Нерешительно он подумал, что, возможно, сможет открыться Паулю, хотя фактические выгоды от этого оставались неясными. В конце концов, понимал Олли или нет, он был скрытной душой. Он сел на скамейку, чтобы подумать.       Когда Пауль впервые рассказал ему свою историю, Олли не придал ей особого значения. Но чем больше он размышлял над этой историей, тем глубже она становилась, и не только потому, что он понимал душевную боль: дело было в том, что Пауль был дальновиден так, как Олли не решался уже много лет. Должен ли он быть уязвимым с другим человеком только потому, что он был уязвим с ним? Предыдущий опыт подсказывал, что нет, но тогда у него не было так много всего, чтобы рассказать. Олли слабо рассмеялся и зарылся лицом в ладони. Тилль был единственным, кто видел его в самом уязвимом состоянии, но даже с ним Олли не мог обсуждать свое одиночество. Но Пауль — о, у Олли была смирная жизнь здесь, заключенная в оболочку ночи...       Ничто не кажется важным, пока не станет таковым.       ...но теперь он не мог не задаться вопросом, мог ли бы он быть счастливее, если бы помнил только о хорошем, а не зацикливался на плохом. Олли выдохнул, глядя на океан. Звездный свет струился по прозрачным серым водам, и луна плыла над ними вместе с волнами, обжигая сердце, как светящееся вино.       Пауль был хорошим, наверное. Нет. Точно.       Олли не стал продолжать свою прогулку в ту ночь. Он вернулся в свою хижину и постарался уснуть, но сон его был ужасно тревожным. Его беспокойство продолжалось до самого обеда, когда к нему заглянул Пауль со смузи из местных морских ягод.       — Они тут у вас круглый год, да? — сказал он, и Олли не мог не согласиться: в Хиддензее нет недостатка в облепихе, и ягоды попадают во все. Замороженные, в соку, в соусах, в желе, собранные осенью прямо с диких веток. — Хотя я положил всего несколько штук, они такие кислые. Эта штука, по крайней мере, на девяносто процентов состоит из манго. Надеюсь, это хотя бы чуть-чуть пригодно для питья.       На самом деле это было удивительно вкусно. Цитрусовый привкус уравновешивал сладость, как раз для лета. Олли хотел сказать так много, но, глядя на солнце, вращающееся в бокале Пауля, в итоге сказал только то, что нужно было сказать.       — Я думаю, что твой бывший упустил что-то замечательное.       Пауль в замешательстве посмотрел на него. Олли боялся, что он сбил его с толка. Уголки рта Пауля медленно приподнялись, и его глаза заискрились, сначала с любопытством, а затем с весельем.        — Что ж, спасибо, — он ухмыльнулся, затем подмигнул так, как могла бы сверкнуть жемчужина. Сердце Олли готово было выпрыгнуть из груди. Впервые за очень долгое время он понял, что ему предстоит горькое расставание; Тилль был прав, он оттаивал. Было бы позором позволить Паулю остаться без благодарностей.       Как только он ушел, Олли взял заготовку и набросал на ней первую размашистую кривую.

***

      Пауль, однако, был застигнут врасплох.       Поначалу он даже не узнал ее. Олли пригласил его в свою мастерскую утром накануне солнцестояния, заявив, что у него есть что ему показать; он не думал, что Олли может изменить свое решение за столько недель до этого, без всяких уговоров с его стороны. Он мог только потрясенно смотреть, когда перед ним была представлена заготовка.       — Это... мое?       — Ага, — доску еще предстояло доработать, но ее форма и цвет были определены. — И ты был прав: двенадцать недель и впрямь слишком много. И раз уже я уже начал, ты получишь доску совсем скоро.       — Оу.       В его голове крутились вопросы — что происходит, почему ты торопишься, я тебе надоел? — но Пауль оставил их без ответа. Если его поведение и было неуместным, это никак не комментировалось. Только вернувшись в свою квартиру, он смог выразить словами свое смятение.       Что ещё ему должен Олли?       Пауль получил то, что хотел. Пауль привязался. Олли не просил его привязываться, он лишь попросил подождать, пока заказ будет выполнен. С тех пор они так быстро и хорошо поладили, так почему это, почему сейчас? Неужели Пауль чем-то обидел его, неужели Олли хотел, чтобы Пауль уехал?       "Успокойся!" Его рациональная половина отчитывала вторую: ему лучше не беспокоиться, потому он был очень встревожен, возвратясь домой, на грани отчаяния. "Может быть, он просто пытается оказать тебе услугу, разве это не хорошо?"       Может быть, а может быть и нет. Не менее вероятно, что Олли хотел поторопить их расставание. Пауль взялся за голову.       — А-а-а-х....       Он уже успел привыкнуть к лицу Оливера.       В тот вечер Пауль не мог встретиться с Олли лицом к лицу. Он остался дома и беспокоился, что тот думает о нем самое худшее. Весь вечер он мерил шагами свою квартиру, пытался заснуть, затем снова безуспешно мерил шагами комнату.       Но сердцу нельзя было отказать. Со времен Кристофа он знал, что лучше не мучиться в одиночестве. На следующее утро он пришел к хижине Олли в свое обычное время, и когда тот открыл дверь (украдкой?), встретил его решительным взглядом.       — Я думал о Дорнбуше, — сказал он и кивнул в сторону маяка. — Похоже, это отличное место, чтобы притащить туда мою гитару. Но я боюсь, что она станет обузой. Там очень трудно ходить?       — Я пойду с тобой, — Олли даже не колебался.       — Даже сегодня?       — Даже сегодня.       Это ведь был рабочий день.       — Ты уверен? — глаза Олли были спокойными, как лесной родник, тихими и ясными.       — Идти не тяжело, но нет ничего, что могло бы укрыть тебя от непогоды. Возьми с собой чехол для гитары.       — Тогда я приготовлю нам еды.       Что ж, тогда все было решено.       Они отправились в путь поздним вечером по дороге в сторону Клостера. Морские птицы подбадривали их. Пауль никогда не выезжал за пределы Фитте, и он был в восторге, когда они переходили от кирпичных тротуаров к гальке, к мягкой и суглинистой грязи, окруженные пением птиц и веселым щекотанием травы. Они разговаривали только для того, чтобы отметить окружающую обстановку: тихую деревню, соломенные крыши, маленькие лодки. Пауль прикрыл глаза, его инструмент, висевший на спине, мелодично тренькал.       Вот что видел Олли во время своих многочисленных прогулок. Во всяком случае, увидел бы, если бы он не пришел ночью. По мере того как они добирались до Дорнбуша, местность становилась все выше, а побережье переходило в скалистые утесы. Воздух пах остро и прозрачно, края скалистого побережья были ярко усеяны морскими ягодами, созревающими на кустах. Ветерок приносил с собой легчайшую влагу, поблескивающую голубым.       — Оливер, — прошептал Пауль, и Олли повернул голову. Хотя Пауль лишь беззвучно кивнул в сторону маяка, он все понял и тепло взял его за руку, ведя их вверх по склону. За этим местом тропы переходили в утоптанную грязь, становясь все тоньше, пока не исчезали в кустах. Мир здесь был тих. Пауль никогда не слышал такой тишины.       — Итак, — даже голос Олли был тихим, как рассеянные облака, — стоило оно того?       — Ты не шутил. Мне следовало прийти сюда раньше, сделать несколько фотографий, — Пауль выдохнул, ощущая тяжесть их сцепленных рук.       — Подожди, скоро окажемся на башне. Вот откуда можно увидеть действительно все.       — Какого черта, туда можно подняться?       — Да, только маленькими группами, — внезапная неуверенность, как крыло цикады, промелькнула на лице Олли. — Точнее... они бы отправили тебя в маленькую группу. Я, э-э, я всегда занимал слишком много места.       Так что, он был готов не идти, только чтобы Пауль пошел? Пауль с этим был крайне не согласен.       — Мы с тобой — маленькая группа. Самая маленькая, какая только может быть, — он указал на затененный участок травы на склоне холма. — Но сначала мы должны вкусно поесть и облегчить нашу ношу!       Олли с радостью согласился. Пауль принес с собой плед, который он аккуратно расстелил на земле. Напитки были налиты, обед развернут. Олли загорелся, увидев ряды сэндвичей, половина из которых была с его любимым вкусом барбекю, а Пауль засмеялся, свесив ноги со склона.       — Сыграть для тебя?       — О, да! — в глазах у Олли поблескивало возбуждение. Очевидно, он был в своей стихии, — Да, пожалуйста.       Вот и все. У них было холодное пиво, вкусные бутерброды (без корочек!), и дул легкий ветерок.       Они не говорили о доске. Тема лежала между ними, как косточка персика, и они говорили вокруг нее, все больше углубляясь в себя. На десерт был медовый пирог, покрытый тонкими слоями глазури на балтийский манер, и каждый кусочек смаковался, словно эта парочка была государственными деятелями былых времен. Изредка на крошки поглядывала чайка.

I see how the waves sweep the footprints from the sand. I hear how the wind sings its strange song. I hear the trees playing it with their strings, Musical waves, musical wind...

      Океан, ветер, природа - вот составляющие хорошего времяпрепровождения. Пауль играл прекрасную мелодию, хотя и громкую. В глубине души он понимал, что Олли рано или поздно привел бы его сюда, даже если бы он никогда не просил...

What's this thing called asphalt? Here it's hard to say. What on earth is a car? Likewise, hard to say. Here one must splash up water with their hands...

      ...и что он любил бы это так же, неделю, месяц или вечность спустя, всегда с этим страстным биением своего сердца.

Musical waves, musical wind...

      Он не думал, что снова почувствует это.       Олли счел, что сейчас самое подходящее время подняться на маяк, когда воздух стал прохладнее. Высота не была проблемой: с момента их прибытия никто не приближался к башне, и им помахали рукой, чтобы они вошли. Пауль оставил свою гитару внизу и поднялся по ста ступенькам, которые были узкими и крутыми, но с Олли за спиной он чувствовал себя спокойно. Вскоре стекло маяка осталось позади них, и высокое небо наполнилось им до краев. Там он спросил без каких-либо предисловий:       — Почему ты передумал?       Олли улыбнулся. Он опустил взгляд на перила, переливающиеся под солнцем, как тонкий атлас.       — Мне жаль, — тихо сказал он. — Я не смог сделать тебе доску ко дню солнцестояния.       — Все в порядке, — Пауль внезапно почувствовал себя очень уязвимым. — Я... волновался. Что ты подумаешь, что раз я получил то, что хотел, то больше не буду тебя навещать. Дело не в этом. Я сам не уверен, чего я хочу.       — Ну, по крайней мере, одна вещь, которую ты точно хочешь, это доска.       — Ну это да, — Пауль захихикал, его щеки покраснели. Он нерешительно протянул руку, и Олли взял ее. — Но я все еще не совсем понимаю... всего. Я, э-э... мне кажется, что я отвлекаю тебя, не имея ничего, что можно было бы предложить взамен.       — Работа не волк, в лес не убежит, — затем, к удивлению Пауля, он положил другую руку поверх руки Пауля и крепко сжал ее. Небольшое тепло, похожее на цветок магнолии, разлилось между ними. — Я знаю тебя. Если бы что-то было не так, ты бы сказал мне, как только у тебя нашлись бы слова. Когда ты пришел сегодня утром, я знал, что ты меня не подведешь.       Пауль сделал медленный вдох, а после неуверенно выдохнул.       — То, что я сказал о солнцестоянии. Мне не следовало так сильно приставать к тебе по этому поводу. Дело не в том, что я не доверял твоему профессионализму, я просто был слишком нетерпелив — но если... если я принудил тебя свернуть с намеченного графика...       — Нет, — Олли покачал головой, его тон был строгим, но мягким. — Мне доставляет радость помогать тебе, вот и все. Я хочу, чтобы ты повеселился. Разве это не противоположность принуждению? Я имею в виду, что твой крайний срок не был выполнен, я опоздал с ним.       — Но это звучит так, будто никто из нас не получил того, чего хотел. Это совсем не так, — глаза Пауля потеплели. — Но я полагаю, мы уже совсем не те, кто составлял тот контракт.       — Ты так думаешь?       — Я так чувствую, — Пауль пристально на него смотрел.       Ветер трепал их рубашки. Олли опустил глаза. Их локти соприкоснулись, когда они устремили взгляды вдаль.       — Кажется, скоро дождь пойдет, — его шепот был легок, как облако.       Ну, не такое облако, как те, что повисли над ними, собирающиеся, как сказал Олли, вдалеке: не большие, но очень темные, и быстро скользящие мимо горячего-прегорячего солнца. Намечается солнечный ливень, отбрасывающий тени на землю под странными острыми углами. Пауль вытянул шею.       Для серфингиста-любителя скалы Дорнбуша были слишком крутыми, чтобы поймать волну, но здесь были люди, которые использовали окружение по максимуму. Точка крыла парасейла; пара на водных лыжах; опытные серферы, ожидающие прилива, с суровыми лицами и в мокрых костюмах. Когда Пауль спросил, узнает ли Олли среди них свою доску, улыбка на его лице ответила сама за себя.       — Должно быть приятно увидеть свои работы в действии, — он засмеялся, затем слегка подтолкнул руку другого. — Скажи, чем ты занимаешься, когда сезон серфинга заканчивается? Я никогда не слышал, чтобы ты упоминал что-то еще.       — Каждый сезон - это сезон серфинга, если ты мастер по доскам. Бывают моменты, когда работа замедляется, или я не могу сосредоточиться в течение нескольких недель подряд — тогда я закрываю магазин и целыми днями занимаюсь серфингом, как будто это единственное, что может меня исцелить.       Что-то мелькнуло в выражении лица Олли, но так же быстро исчезло, как и появилось. Не грусть, как таковая, скорее признание того, что он пренебрег чем-то.       — Но иногда у меня слишком много дел, с которыми нужно поторопиться и которые нужно улаживать. В такие моменты даже наступать на доску больно. Тогда я просто работаю.       Пауль никогда не видел его занимающимся серфингом. Он коснулся руки другого, и сердце его сжалось.       — Значит, у тебя сейчас очень много дел?       — Значит, мне просто не нужно исцеление, — пальцы Олли держали его крепко, как две половинки раковины. — У меня есть ты.       Оу.       На этот раз это было не просто ощущение боли. Пауль закрыл глаза.       Когда они уходили, начался солнечный дождь. Он поднимался в виде паров, как только падал, затуманивая их лица.       — Подожди-ка, у меня есть куртка, — Пауль засуетился, потянувшись за своим рюкзаком; он всегда был одет с комфортом, в то время как у Олли не было ничего, только шорты и рубашка. — Он тебе не по размеру, но от дождя защитит...       Но у Олли были другие идеи. Когда Пауль на цыпочках накинул одежду на его плечи, он остановил чужие руки и долго смотрел на него.       Затем он осторожно скинул куртку, вместо этого накинув ее на голову Пауля. Глаза Пауля расширились, когда руки Олли переместились на его талию, а затем подняли его прямо с земли, его правая рука обхватила Пауля за спиной, а левая поддерживала заднюю часть бедер. Там, наверху, ветерок обдувал его щеки прохладой, и две половинки его куртки упали вперед, защищая их обоих от дождя.       Между их телами поднялся петрикор. Пауль сделал трепетный вдох.       — Оливер, — Олли мягко заставил его замолчать, ткнув пальцем. — Олли.       Пауль мог только смотреть на него. Глаза Олли были яркого штормового серого цвета, часто переходящего в темный, но при свете, освещавшем его лицо, Пауль мог видеть слабый морской блеск, словно сияние звезд, украшавших его радужку. Это были нежные глаза, но с непреклонной волей стального острия, желающего выгравировать в них облик Пауля. Он был подобен озеру, приглашающему Пауля утонуть в нем. Он медленно поднял руку с плеча Олли, погладил его по щеке, обхватил ее ладонью.       — Олли, — он шептал, уткнув свой лоб в лоб Оливера.       Ничего не изменилось. Солнце обманчиво горело в своем стекле. Время от времени случайная капля дождя падала на щеку Олли или скатывалась по пряди волос Пауля — бусинка кварца с золотой оправой.       Они не двигались. Они ничего не говорили. Пауль почувствовал, как его учащенное дыхание, низкое дыхание Олли и прохладный выдох ветра сплелись между собой. Нежность, подобная созревающей мечте, разлилась в его сердце, и он внезапно почувствовал себя бесформенным, как будто в любой момент мог растаять в объятиях Олли. Благородное лицо Олли лучилось теплом, а тонкие мышцы его рук были надежными и непоколебимыми.       Волны продолжали вращаться. Тени медленно опускались на землю, как вуаль из перьев. Деревья в этой части острова росли редко, а за Клостером почти не было фонарных столбов, только маяк служил ориентиром. Пауль слушал затихающие капли дождя, крики неизвестных морских птиц — и думал об Олли, ступающем по этим ступеням, как он, должно быть, делал бесчисленное количество раз, совсем один в темноте. О его прямой фигуре, сопровождаемой только волнами, исчезающей за каменистым песком.       Ему было ужасно грустно. Его губы задрожали, когда он притянул Олли к себе.       — Пауль. Пауль...       Все было бы по-другому, если бы он пришел раньше? Позже? Пауль боялся узнать это, даже когда Олли шептал ему на ухо "что случилось?". Когда он отпустил его, Пауль положил ладонь на сердце Олли и уместил свою голову ему на грудь, пальцами проводя по живому теплу.       — У меня с тобой... так мало времени, — пробормотал он. Капюшон куртки скользнул вниз, и тонкие пальцы Олли погладили его взъерошенные волосы. — Я просто хотел бы...       — Я знаю.       — Если бы я только мог остаться... — руки Оливера обхватили его еще крепче.       — Я знаю.       Пауль провел всю свою жизнь, наблюдая за жизнью других людей. Под маской своего богатства и игривости он всегда боялся, что не имеет никакого значения. Поэтому, узнав, что Олли одинок так же, как и он, Пауль почувствовал облегчение? Тревогу? И не знал, что с этим делать, если вообще можно было что-то сделать.       Но Олли нельзя было завоевать действием, только присутствием. Пауль поднял голову. Эти глаза, бесконечно сострадательные, усмирили бурю в его сердце. Еще будет время, но не для величественной речи, а для того, чтобы высказать простую истину, которую Олли вырезал в его сердце.       Все, что тебе нужно от меня, я готов отдать.       Он взял свою гитару. Не говоря ни слова, он протянул другую руку, и Олли взял ее. Под этим нескончаемым закатом они оставили маяк позади и медленно направились обратно в город. В какой-то момент их пальцы переплелись, и никогда они не отваживались отойти друг от друга дальше длины своих соединенных рук. Их шаги начертали на песке летопись их прогулки, которая оставалась до тех пор, пока бесстрастные воды не пришли — и так же медленно смыли песчинки.

***

      В конце их небольшого путешествия Пауль снова заговорил.       — Когда моя доска будет готова, ты прокатишься со мной?       — Конечно, — Олли посмотрел на Пауля — его профиль мерцал на горизонте, несочетаемо мальчишеский и одновременно величественный - и притянул его руку к своей груди. — Я готов кататься с тобой завтра, послезавтра, столько, сколько ты только захочешь.       — Ты сказал, что потребуется время, чтобы закончить доску. Это даст мне фору на тренировки, чтобы я мог не отставать от тебя, — Пауль улыбнулся. Выбившаяся прядь его волос развевалась на ветру.       — Ты меня переоцениваешь.       Олли рассмеялся, но они знали, что не это имело значение. Тяжелая поверхность моря, бьющаяся о скалы, сверкала, словно по ней рассыпали золотые и сердоликовые бусины. Он наслаждался этим зрелищем, а также теплом Пауля, запечатленным на его ладонях.       Он запомнит это надолго, так, как запоминают падение звезды.       Олли провел большим пальцем по пальцам Пауля, затем запечатлел поцелуй на костяшках, чтобы скрепить обещание. Его намерение было понято. Когда он поднял глаза, то увидел, что Пауль смотрит на него невероятно тепло. Они стояли бок о бок, совершенно одни и в то же время вместе, среди красоты острова.       — Я надеюсь, что тебе тоже будет весело. Что ты будешь счастлив. Ты знаешь, где меня найти, — Пауль прислонился к плечу Олли. — Там, где на ночь солнце целует водную гладь, там буду и я.

***

      Но их встречи не суждено было случиться.       "Вот дерьмо", — подумал Пауль, завидев перед собой высоко возвышающуюся волну. "Это очень, очень плохо". И вода захлестнула его.       Под водой было спокойно. Жуткая тишина давила на уши. Почему ему так повезло, что пришла такая большая волна, когда он был так ужасно далеко от берега? Единственный вдох горячим комком застрял у него в горле, а затем превратился в ничто, вырвавшись сквозь зубы. Его глаза распахнулись навстречу угасающему свету.       Свет. Он был лицом к поверхности! Пауль рванулся к ней, но только для того, чтобы скорчиться в агонии, когда раскаленная добела боль пронзила его левую руку. Кровь стучала у него в ушах. Он не знал, идет ли у него кровь, не разбил ли он что-нибудь, предположительно, о свою доску —       — а где его доска?       Чем сильнее он отталкивался ногами, чтобы всплыть, тем сильнее его тянуло вниз, в бездну. Пауль был перевернут вверх ногами, подвешен на глубине шести футов под водой, и то, что мешало ему, казалось, было готово оставить его там. Его доска, или какой-то ее фрагмент, тащила его за лиш, зацепленный вокруг лодыжки.       В любом случае, это было совсем не весело.       Смирение овладело им. Это не было отчаяние — он был немного удивлен этим, но не в ужасе. Он тонул там, отрешенный от всего, в то время как созерцание его смерти быстро вытеснялось образами. Его раненая рука, маяк Дорнбуш, уходящий мужчина. На мгновение он подумал, что это Олли, но затем мужчина повернул голову, оставив Пауля разочарованным и ужасно грустным.       Извини, Крис, мне не нравится тонуть. Честно говоря, это очень неприятно.       Из фантасмагории воспоминаний на поверхность всплыло одно-единственное.       Прошлогоднее солнцестояние, их последний день вместе. Они были в Дании, и Кристоф, казалось, пытался. Они посетили руины замка и отправились на пляжные прогулки, и, если не считать перерыва на серфинг для Кристофа, они никогда не расставались. Только вечером, сидя вместе в шезлонгах пастельных тонов, он опустил солнцезащитные очки и сказал: "Я думаю, нам следует повидаться с другими людьми."       — И почему ты не мог сказать мне об этом раньше? — спросил Пауль, но он знал, почему: Кристоф устал от их путешествия, причем еще до того, как они его начали. И Пауль тоже устал, устал от молчания, повисшего между ними. Он отвернулся и посмотрел на бесконечно плавящееся солнце.       Они путешествовали уже месяц, исследуя северные побережья. Пауль, в желании покрасоваться, всегда стремился к дальним местам — застывшая красота Санкт-Петербурга, благоухающий розами Висбю, Скаген, где никак не встретятся два моря, — а теперь они возвращались в Германию, где Пауль предпочел бы вести этот разговор. Почему-то он не думал, что Кристоф вернется с ним в Берлин или даже до Хиддензее, последней остановки перед домом.       Ему не было горько, что все так произошло. Только от того, что Кристоф сделал это первым. В конце концов он пожал плечами и продолжил.       — Ты знаешь, что говорят о посадке деревьев: следующее лучшее время - сейчас.       — Ну, я... хм... ты ублюдок.       Это были все эмоции, которые Пауль смог выразить. Он всегда был хорош в решении проблем, но эту проблему было не решить, поскольку, очевидно, проблема была в нем самом. Они допили пина-коладу, обсудили переезд, а затем Кристоф отплыл на рассвете на первой лодке. В голове у Пауля помутилось, и он вспомнил, как помахал на прощание рукой, как в его сандалиях была соль, как он стоял там, когда белая ночь превратилась в день. Вещи, оставленные Кристофом, кремы для рук, кофе и кашемир с сохранившейся биркой. Пауль всегда любил дарить подарки. Конечно, любил, ведь он был Паулем Ландерсом, черт возьми, у него были средства, чтобы решить все их проблемы?       Но ведь это было неправдой, не так ли? Рука Пауля опустилась. В глубине души он всегда знал, что, не позволяя Кристофу отвечать взаимностью, он ущемляет его гордость. Кристоф принял бы его подарки, если бы он не пытался постоянно демонстрировать свою значимость через щедрость; он научил бы его кататься на серфе, если бы Пауль был готов к тому, чтобы его учили, доверять и быть уязвимым перед лицом неизвестности. Падения, неудачи, помощь, чтобы снова подняться. А теперь, очевидно, он надоел самому океану. Перед его глазами мелькнула темная тень.       Черт возьми. Я совсем близко к поверхности...       И он был! – Тень была не просто тенью. Смутно его имя достигло его барабанных перепонок; последний вздох вырвался у него изо рта; затем внезапно он снова выпрямился, подтянувшись с огромной скоростью, как будто на каком-то искусственном канате. Сквозь угасающее зрение Пауль махнул ногой, затем ахнул, когда его голова показалась на поверхности. Его взгляд закружился, когда рядом с ним раздался крик: "Ты будешь жить! Будешь!"       — Олли...?       — Ты не умрешь!       —Оу, ну... ладно, — Пауль попытался заговорить, но изо рта выходила только морская вода. Сильная рука схватила его за талию. Как только они ступили на воду, Олли поднял его на руки, и он, шатаясь, как привидение, вернулся на берег. Не говоря ни слова, он опустился на колени; Пауль лежал у него на груди, неглубоко дыша, его рука окрашивала песок в красный цвет.       Позже ему расскажут, как весь пляж был свидетелем волны. Но он был в настоящем, и держаться за него было нелегко. Он не знал, что Олли выбежал из своей мастерской, выкрикивая его имя, прежде чем броситься в море, и что Тилль кричал до хрипоты, призывая спасателей. Кончики пальцев коснулись его щек, отчаянный ропот то сильно затихал, то совсем пропадал.       — Останься со мной. Пауль, не делай этого. Прошу тебя.       Только когда рот Олли коснулся его рта, он вернулся в мир.       Пять вдохов и сильное зажатие носа. Не самая романтичная вещь, но спасательный круг. На последнем выдохе Пауль открыл глаза и перехватил чужое дыхание, вытянул руку и взял ладонь Олли, крепко сжимая ее, задыхаясь, когда их тела разъединились. Когда Олли выпрямился, Пауль собрал последние силы и последовал за ним, прильнув к его шее.       — Олли...       В глазах Олли стояли слезы. Пауль слабо улыбнулся и оставил поцелуй на его щеке.       — Спасибо...       Затем реальность его раны захлестнула его, и он упал в обморок. Олли остался беспомощно наблюдать, как многочисленные руки тянутся к Паулю, унося его прочь. Он хотел последовать за ним, но его ноги не двигались. Так он и стоял на коленях, глядя на свои облепленные песком конечности, пока крики и сирены стихали вдалеке. Волны смыли кровь, и успокаивающие руки Тилля легли ему на плечи.       — Все будет хорошо, — говорил он. — Они позаботятся о нем, Оливер, все будет в порядке.       Ничего не изменилось с тех пор, как он сказал это в прошлый раз. Олли улегся на песок и заплакал.

***

      Я должен был сделать ему доску раньше...       Олли был безутешен. Той ночью, когда он не спал в постели, ему казалось, что это он виноват в том, что Пауль пострадал. Он знал, что это чушь, Тилль так и сказал, но его раненое сердце не отпускало эту мысль. Улыбка Пауля преследовала его всякий раз, когда он закрывал глаза, как и их объятия под дождем, смех Пауля, когда он дразнил: "Ты не сделаешь мне доску для солнцестояния!"       Подумать только, что он будет так горько сожалеть об этом. Слезы беззвучно бежали по его щекам. Так много лет назад он достиг дна; теперь он видел, что яма стала еще глубже, а его излечение оказалось напрасным.       Теперь он совершенно не знал, как справиться с этим.       К счастью, с Паулем все было в порядке. Его отправили на лечение в больницу на Рюгене, и только через день они смогли выйти на связь.       — Ничего непоправимого со мной не случилось, — говорил Пауль, и Оливер чуть не упал от облегчения. — Но это была адская рана, и меня отправляют домой восстанавливаться. Сейчас я не могу подходить к воде, меня никогда раньше не приходилось зашивать скобами. Страшно подумать, что бы случилось, если бы тебя там не было.       — Даже не хочу представлять, — ибо он уже успел вообразить это себе в ужасной панике, когда ему позвонили и попросили собрать вещи Пауля. — Я думал, что потерял тебя. Я бы никогда, никогда себя не простил...       — Это вовсе не твоя вина. Я заплыл слишком далеко...       — ...потому что это означало бы, что ничего не изменилось, а я не могу с этим жить. Без тебя, — он сделал глубокий вдох. — Я не мог позволить этому случиться снова.       Все выплеснулось наружу. Сидя там, Олли рассказал обо всем, о чем раньше не решался говорить.       И Пауль — благослови его Бог! — выслушал его. О его юношеских ошибках, о возлюбленной, которую ему пришлось отпустить, о том, почему ему было больно даже просто стоять на доске для серфинга. Как такие люди, как Тилль, помогли ему выбраться из этого мрачного места, как он годами терзал себя за неспособность быть лучше для тех, кого любил. И хотя Олли едва удержался от того, чтобы не сказать Паулю, что он стал одним из них, его слова были восприняты с пониманием.       — Ты знаешь, теперь многое прояснилось, — сказал Пауль, как только он закончил. — Я знаю, как тяжело, должно быть, было это сказать, и я благодарен, что ты доверился мне. Если бы я был с тобой... — в его голосе слышалось сожаление. — ...я бы обнял тебя как можно крепче, потому что наконец-то почувствовал, что понимаю тебя так же, как ты понимал меня. Спасибо, что спас меня, Олли. Мне просто жаль, что тебе пришлось через многое пройти.       Олли протер глаза.       — Мне было так страшно. Ты так много сделал для меня, пока был здесь, в то время как я не сделал даже первой вещи, о которой ты меня просил. Я все время думал — Господи, это звучит так глупо — я думал, что, может быть, этого бы не случилось, если бы я к тому времени сделал тебе доску.       — Чувак! Ты вообще видел, что со мной произошло? — Пауль слабо хихикнул, затем поморщился; Олли представил, как он жестикулирует, как обычно, не обращая внимания на свои раны. — Я сомневаюсь, что у какой-либо доски был шанс. Все то время, что ты потратил на ее создание, было бы потрачено впустую, я бы сломал ее на месте, и тогда никто из не был бы счастлив. По крайней мере, теперь мне есть чего ждать с нетерпением.       — Вечный оптимист. Ты заставляешь меня думать, что все на самом деле будет хорошо, — Олли слабо усмехнулся.       — О, так и будет, потому что я бы расплакался, как ребенок, если бы это случилось. Прямо рыдал бы, брыкался руками и ногами. Тебе было бы очень стыдно, если бы тебя увидели со мной, — а после он игриво добавил. — Хотя я мог бы просто попросить тебя сделать мне еще одну доску.       — Когда захочешь, — Олли был твердо настроен. — Я принесу ее тебе лично. Ты получишь эту доску вовремя, хоть убей меня.       — Не надо! — Пауль смеялся, несмотря на боль. — В конце концов, Олли, живущий своей лучшей жизнью — это лучший Олли, который только может быть. Навести меня как-нибудь в Берлине; серфинг на лето закончился, но дни все еще длинные, а море такое синее. Будь здоров!       Затем Паулю пришлось послушать медсестру, приказывающую ему отдохнуть. После звонка Олли действительно смог заснуть.       Даже издалека Пауль продолжал заботиться о нем.       Когда он вышел из дома, уже рассвело. Свет у Тилля погас; Олли предположил, что он добрался до Рюгена, пообещав лично доставить вещи Пауля. Ни души не было видно, пока Олли бодро шагал по пескам на юг. Луна, как белый затонувший нефрит, катилась по его лодыжкам.       Когда он прибыл в Нойендорф, было еще слишком рано, но небо было розовым. Причал скрипел под ногами Олли. Отсюда отправлялись самые ранние суда на Рюген — он уже не боялся этого путешествия, как раньше, хотя внешний мир так долго отталкивал его. Он остановился и посмотрел на восток, размышляя над словами Пауля. Легко, когда дни длинные, а море синее...       ...а вот "быть здоровым" казалось самым трудным.       Олли вдохнул с трепетом. Под его ногами огни причала мерцали голубым светом, как звезды, капли слез или, возможно, глаза Пауля: голубые, как самое жаркое пламя, но такие мягкие, дарящие безопасность. Никогда с самого детства Олли не чувствовал себя таким защищенным. Даже в темноте морская пена была белой, и он подумал, сможет ли он бросить в нее свое сердце и причалить к берегу Пауля, независимо от расстояния. Он поднял глаза к размытому горизонту — и увидел нить золота, струившийся росчерк которой, словно объятие, разливался по водам.       Там, где на ночь солнце целует водную гладь, там буду и я.       — Где ты? — прилив нахлынул, готовый забрать его сердце. Олли издал крик души. — Ты слышишь меня?       Он еще не знал, что, будучи в Рюгене, Пауль слушал. Он все еще был в больничном халате, когда бродил на улице, бессонный от тоски, когда услышал это. Он поспешил на парковку, потирая руку.       — Олли! Олли, это ты?       На парковке царила тишина. Пауль уставился на дремлющий внизу город. Он был далеко от любого пляжа, где мог появиться Олли — но как это мог быть кто-то другой? Пауль никогда не сможет забыть ни этот голос, ни то, что он заставил его почувствовать — яркий и поразительный, как капля дождя на щеке. Он стоял неподвижно, пока не услышал его снова.       — Жди меня. Я приду к тебе...       — Я жду! — он подавил рыдание, голос Олли мягко проник в самую середину его существа. Пауль сложил ладони рупором вокруг рта, не обращая внимания на боль, и ответил. — Мы еще увидимся! Я обещаю!       — Спасибо... я буду скучать по тебе.       Олли тоже услышал его, ясно, как сигнал маяка. Дюжину миль они стояли порознь, но вместе, их лица были мокрыми от смахиваемых слез — а за кромкой воды начинало всходить солнце.

***

      Все хорошо, что хорошо кончается. В мастерской Олли снова зажегся свет. Когда Тилль вернулся, Олли рассказал ему о своем решении, и был встречен радостным смехом и облегченными объятиями; он проводил Олли таким же образом, когда пришло время доставить доску, заверив, что позаботится о хижине в его отсутствие, и да, он знал, что эти поездки должны быть регулярными, и нет, он не думал, что бизнес Олли пострадает, и, Боже мой, Оливер, иди уже! Иди, встреться с ним и будь счастлив!       Олли мудро решил поверить ему на слово.       Он приехал в Берлин в начале августа. Последний раз он приезжал сюда десять лет назад. Даже в огромной толпе Олли выделялся, и он шел с застенчивым видом, удивляясь всему, что изменилось: почти все, учитывая, как долго он отсутствовал. Наверное, здесь уже даже не живет его прежняя возлюбленная. Олли решил думать об этом как о новом фундаменте, заложенном поверх старого, и был рад, что существование Пауля сгладило острые углы его печали. Он поспешил вперед, держа доску для серфинга в чехле за спиной.       Он надеялся, что Паулю это понравится. Он надеялся, что уже почти дошел до места. Он добрался до жилого комплекса с видом на Шпрее как раз вовремя, чтобы услышать голос на ветру.

Slowly the minutes are sailing far away, Meeting them we cannot now expect. And although we mourn the fact the past can't stay, Better times are coming, I suspect...

      Широкая улыбка расплылась по его лицу.       — Пауль!       Наступила пауза, затем из липовой рощи вышел Пауль Ландерс, сияя.       Казалось, что время повернуло вспять. Олли терялся в словах. На мгновение показалось, что Пауль вышел прямо из их первой встречи, вплоть до тех же часов, улыбки и гитары, висевшей на спине, за исключением его волос, которые были полностью восстановлены до своего естественного золотого великолепия.       Эфемерный, вот что это было за слово. Он смотрел на Пауля так, словно тот был воплощением звезд. Медленно Пауль отложил гитару, а он опустил доску для серфинга; радость витала в воздухе, когда они бросились друг к другу, смеясь и обнимаясь.       — Олли, ох, Олли, я так рад тебя видеть!       — Это ты... это правда ты.       Олли снова и снова проверял, цел ли Пауль. Если не считать тускнеющего шрама, трудно было сказать, что он вообще пострадал. Его беспокойство было вознаграждено, когда Пауль в знак приветствия чмокнул его в обе щеки, а затем, в порыве вполне логичной смелости, положил руку ему на затылок и притянул к себе для поцелуя.       Ну, не то чтобы мы не делали этого раньше, — язвительно подумал он. А внутри его сердце колотилось от волнения. Глаза Олли расширились — если бы он сделал паузу еще хоть на секунду, у Пауля сдали бы нервы, это было совсем нежелательно.       Его восторженный смех щекотал губы Пауля. Без лишних слов Олли притянул его к себе и страстно поцеловал в ответ, как будто Пауль вылил воду, несущую жизнь, на самую сердцевину его существа. Его широкая рука ласкала спину Пауля, а затем с отчаянной настойчивостью прижала его к себе. Когда они оторвались друг от друга, Пауль припал к груди Олли, с тоской глядя на него. Эти прекрасные серые глаза, этот взгляд, Боже правый — Олли был таким нежным мужчиной, таким восхитительным человеком, что Пауль никогда не думал, что будет гореть от такого голода по нему.       — Ты, дружочек, — хрипло усмехнулся Пауль, — пришел по адресу.       — И каким чудесным приемом меня встретили, — Олли погладил его золотистые волосы. — Знаешь, я до сих пор во многое не могу поверить — что ты здесь, что я здесь, после того, как думал, что нога моя никогда больше сюда не ступит. Потому что мне это было не нужно, потому что мир, казалось, вращался без этого. Но не теперь.       Он поцеловал костяшки пальцев Пауля, словно эхо другого времени.       — Я действительно не могу без тебя, Пауль Ландерс.       — Ты и не будешь без меня, — Пауль засиял, как подсолнух, когда взял его за руку. — Пойдем, я налью тебе чего-нибудь выпить, Олли, ты такой путь проделал...       — Да... но сначала; ее будет тяжело распаковать внутри.       И вот исполнилась первоначальная радость Пауля. Он вскрикнул от восторга, когда Олли расстегнул молнию на чехле и показал доску, с которой все началось, его сделку всей жизни: где еще он мог получить доску для серфинга, новый этап в жизни и мужчину мечты в одном комплекте? Доска была прекрасна.       — Она идеальна! Это точь-в-точь, что я хотел! О, спасибо, спасибо тебе!       Мужчина ухмыльнулся, его гордость мастера засветилась в полной мере.       — Я должен говорить спасибо, я никогда не делал ничего лучше. Жаль только, что до солнцестояния еще год.       На лице Пауля промелькнуло что-то хитрое.       — Я бы не был так уверен. Скоро будет зимнее.       — Но к тому времени уже не будет нужного света для серфинга?       — Здесь — да. — Пауль застенчиво наклонился, держа доску для серфинга в одной руке, а Олли — в другой, и перед ним открылся целый удивительный мир. — Но темные декабрьские зимы характерны только для северного полушария... тогда как на юге, скажем, в солнечной Австралии, будет очень тепло.       Он рассмеялся, когда на лице Олли появилось понимание, затем встал на цыпочки, чтобы коротко поцеловать его в губы.       — И вы случайно не знаете человека, который исключительно обаятелен, никогда не бывал в Австралии... и был бы рад, на самом деле вне себя от радости, если бы мы полетели туда вдвоем. Что ты на это скажешь?       — Я скажу: давай сделаем это и как можно скорее... Особенно то, что касается слова "мы".       Все это время Олли ждал момента, когда сможет освободиться от своей талисманной власти над прошлым.       Наконец время пришло. С мягкой рукой в своей он сделал шаг вперед, затем еще один — под звон ледяных бокалов, южные волны, их ликующее будущее в доме света Пауля.