Солнцестояние

      К тому времени, когда ему пришлось заполнять форму своего заказа, стало ясно одно: чем сложнее будет работа Олли, тем дольше Паулю придется ждать свою доску. Этого ему хотелось меньше всего, поэтому он старался не усложнять. О замысловатых доработках — полдюжины плавников, обширное остекление, причудливые накладки на хвост — не могло быть и речи, поскольку он знал, что престиж не во внешнем виде, а в самом обладании любой пригодной к использованию доской от Оливера Риделя.       Почему Олли не уважал его хотя бы за это, он не знал. Правда, Пауль был скромен.       Единственная деталь, в которой он испытывал сильные затруднения — это цвет.       — Везде, куда бы я ни пошел, не было синего цвета, или не было правильного синего, все в полоску, пастель или что-то еще. Мне нравится королевский синий. Глубокий и поразительный, словно кусочек ночного неба, прорезающий волны, или что-то в этом роде.       Олли кивнул и сделал заметку. Судя по быстроте его руки или мгновенному блеску в глазах, ему нравилось, что его задачу описывают таким образом.       — Какие-нибудь рисунки? Может, на деке?       — Что ж...       Художественное оформление редко означало больше, чем логотип или креативный шрифт, в тех досках, которые он видел. Пауль намеревался от этого отказаться. Но прежде чем он успел что-то сказать, Олли уже снял со стенда несколько своих досок и выложил их в качестве примера.       Тогда он понял, что Олли имеет в виду настоящие произведения искусства. Хорошие работы, в спокойном стиле. Здесь была доска, повторяющая орнамент "тай-дай", чисто белая, переходящая по краям в нежно-фиолетовый цвет. Та, что стояла за ней, была раскрашена под желтоперого тунца, полоски золотого и переливчатого синего цвета дополняли хвост доски в виде рыбьего плавника. На другом был изображен пляж: белые волны пенились под ярко-голубым небом. Нарисовал ли Олли их в своем воображении или использовал референсы, Пауль не знал, но он вдруг почувствовал сильное искушение, и Олли уловил его желание, даже если он не мог сказать, чего именно он хочет.       — Ничего страшного, если тебе нужно больше времени на обдумывание, мне просто нужно знать до окончательного остекления. Должен ли я предупредить тебя до завершения работы?       — Да, пожалуйста. Если к тому времени я не приму решение, это будет на моей совести; я оставлю это все на твое усмотрение, — позже его осенило леденящее душу осознание. — Подожди, а когда ты закончишь?       — Через двенадцать недель.       — Двенадцать недель, — Пауль тяжело сглотнул.       Этот факт привел его в ужас по многим причинам, но рисунок на доске не был одной из них. Когда он возвращался в свою квартиру, ему по-прежнему было не по себе, но хотя бы ради этого одного он почувствовал, что может расслабиться. "О, черт", — подумал он, потягивая пиво и постукивая ногтем по стеклу. — Сколько времени мне понадобится, чтобы что-нибудь придумать?"       Несколько часов?       Дней?

***

      Это была шутка: через несколько недель у него все еще ничего не было. Это не было проблемой, пока Пауль только завязывал знакомство с Олли, но быстро стало проблемой, когда Олли ускорил процесс работы, а также их отношения.       — Ты думал над рисунком?       Олли спросил его вечером, когда они возвращались с Дорнбуша; Пауль, приятно взволнованный, беззвучно покачал головой. Его встретила добрая улыбка.       — Время еще есть. Я предупрежу тебя еще раз, как я уже сказал.       Они были одни на многие мили. Их одежда колыхалась на ветру. Олли казался единственной устойчивой вещью в пределах видимости, неумолимо высокий, но уравновешенный, маяк между небом и землей.       — Спасибо...       Пауль едва удержался от того, чтобы не произнести это вслух, но дело было не в том, что он не думал об этом, а в том, что он хотел, чтобы рисунок что-то значил. Когда Олли был просто мастером, а Пауль — просто посетителем, любой визуально приятный орнамент был бы достаточен. В конце концов, доску для серфинга нужно было использовать, а не рассматривать подолгу, как экспонат на выставке.       Но Олли теперь что-то значил для него. Все, что происходило между ними, напоминало о каком-то общем опыте, и Пауль не хотел терять эту связь, он хотел получить что-то из души другого. Если не больше, то Паулю было бы приятно, даже если бы Олли мог смотреть на что-то свое и время от времени думать о нем.       Если бы только Олли любил вещи. Жаль, что в нем не было ни капли материализма.       Но отчасти именно поэтому он так нравился Паулю. Он слегка покраснел. Вернувшись в свою квартиру, он сел и стал размышлять о событиях дня, пока раздевался, наливал себе выпить и расстегивал рюкзак. Среди пустых контейнеров лежал его фотоаппарат, и Пауль рассеянно перелистывал снимки, размышляя, не попало ли что-нибудь в кадр.       Дома. Береговые линии, скалы, глубокий синий океан. Морские ягоды, пока еще зеленые на своих ветвях. Пейзажи Клостера с дороги; пейзажи Фитте с маяка Дорнбуш, где Пауль сделал большинство своих снимков. Здесь было достаточно кадров, чтобы воссоздать круговую панораму. Пауль некоторое время прокручивал фото вперед-назад, воспроизводя то, что он видел, когда они с Олли ходили вокруг башни, а затем сделал паузу в самом конце ленты.       Это была фотография маяка. Не вблизи, а с удобного расстояния, показывая всю высоту башни, а также зелень вокруг нее. Фотография была слегка расфокусирована — она была сделана просто так, когда они уходили, Пауль не хотел расставаться с башней — но можно было принять ее за знойную дымку или даже за что-то из сна.       В его душе расцвела мысль, но он сдержал ее. На следующий день Пауль взял с собой фотоаппарат, и они сидели и обсуждали снимки за обедом. Дойдя до фотографии маяка, Олли издал тихий звук, а затем, к радости Пауля, отметил, что это его любимая фотография.       — Эта фотография подходит для открытки.       — Подними меня, Лейхттурм!, — Пауль рассмеялся; мысль снова промелькнула, и его глаза смягчились. — Если хочешь, я прикажу сделать открытку. Отправлю ее тебе, — он сделал паузу, оглядывая хижину, всю увешанную сувенирами. — Если ты позволишь.       Олли удивленно посмотрел на него. Пауль спокойно глядел в ответ. Ему стало легче смотреть в глаза Оливеру Риделю, когда он изучил его внутренний мир; более того, когда тот улыбнулся, Пауль понял, что его намерения понятны. Медленно Олли потянулся к его руке через стол.       — Можешь занять центр хоть каждой стены, — сказал он и с любовью сжал их пальцы.       Счастье светилось в сердце Пауля, как огромная лампа. Он улыбнулся, коротко коснувшись лбом их соединенных рук.       — Кстати, насчет рисунка... Если я попрошу нарисовать что-то с этих фотографий, это будет слишком?       — Вовсе нет. Мне было интересно, спросишь ли ты об этом, — Олли тепло коснулся тыльной стороны руки Пауля, затем снова взял в руки камеру. — До тех пор, пока мы будем придерживаться разумных деталей. Дом или два, да, но не каждая травинка на тротуаре... понимаешь, о чем я?       — Олли! Тогда мы бы просто распечатали фотку на деке! — но Пауль почувствовал облегчение, когда услышал это, каким бы беспорядочным ни был ход его мыслей. — Так ты думаешь, это штука может хорошо смотреться на доске?       — Определенно. Вижу, Хиддензее завоевал твое сердце.       — Ja. Хиддензее и еще кое-что, — так он сказал, почти неслышно; Пауль сделал паузу, затем продолжил более четко. — Когда я приехал сюда, я думал только о том, чтобы заказать что-то для меня, обо мне, чтобы сразу же бросить в волны. Но теперь я хочу думать об этом как о сувенире. Это будет для меня дорогим воспоминанием.       Олли кивнул, и долгое время сидел в задумчивости. Пауль ждал, сказав все, что собирался сказать.       — Когда ты только сделал заказ, — Олли наконец заговорил, складывая слова с уверенной неторопливостью, как будто он наконец-то собрал воедино головоломку, о которой не знал, прежде чем начать, — ты сказал, что если ты не примешь решение к этому моменту, то ты будешь рад оставить это на мое усмотрение. Позвольте мне воспользоваться этим, и я выберу рисунок для тебя. Как тебе такое?       Плечи Пауля опустились в видимом облегчении, а также в медленно нарастающей радости.       — Я буду только рад. Очень-очень рад.       Обеденный ажиотаж по соседству заканчивался. В тишине хижины Олли они прислушивались к разговорам через украшенные стены, к голосу Тилля, прощающегося с клиентами, к его тени, промелькнувшей мимо, когда он пошел подпереть пару пляжных зонтиков.       — Ты можешь приходить в любое время, ты же знаешь. Посмотреть, как продвигается дело, — пробормотал Олли, когда они сидели вместе, голова Пауля прижалась к его плечу, их глаза закрывались от тепла. — Тебе всегда рады в моей мастерской или где бы я ни был.       — То же и для тебя, — Пауль осмелился немного прижаться к нему. — Когда лето кончится... и не тоько.

***

      В силу непредвиденных обстоятельств, конечно, их встречи были отменены, но в остальном все шло как обычно. Пауль вернулся домой, чтобы лечиться, и как только его рука зажила, началась их трогательная переписка. Он присылал открытки, первой из которых была его фотография маяка. Олли в ответ присылал фотографии своих незавершенных работ. Они счастливо общались друг с другом посредством пера и бумаги (а не точек и пикселей — поскольку Олли не был любителем технологий) до того дня, когда Олли резко замолчал, хотя и успел прислать фотографию с нацарапанным на ней посланием:             4 августа 12 часов дня на суше.       На фотографии был изображен билет на лодку до материка. Пауль разразился смехом, прижимая фотографию к груди.       — Хранишь свои секреты, как я вижу.       В какой-то момент Олли перестал показывать ему фотографии того, как продвигается работа над доской, по крайней мере, со стороны деки. В первый раз, когда это произошло, Пауль спросил его об этом, недоумевая — но тогда он получил письменный эквивалент подмигивания и молчания. Поскольку у Олли были все фотографии Пауля с Хиддензее, и ему не нужно было прятать их от посторонних глаз, было очевидно, что он привнес в работы Пауля свою собственную изюминку. Пауль не мог представить, что это могло быть, но он верил, что все будет хорошо.       Похоже, в августе он должен был узнать об этом в любом случае.       Ожидание Пауля было блаженно коротким. В день их встречи он был на ногах с пяти утра, убирался и немного волновался; у него в квартире никого не было со времен Кристофа, а Олли ничего не говорил о поиске отеля, и он очень надеялся, что Олли останется с ним. Вскоре свободная комната была готова для Олли, дополнительное место освободилось для сюрприза, и с радостью в сердце он вышел встречать обоих.       И какие же это были сюрпризы! — Пауль никогда не видел Олли с таким сияющим лицом, стройного и красивого при дневном свете, идущего с такой уверенностью, словно лучащегося. Как только он услышал из уст другого свое имя — Пауль! — его душа всколыхнулась и затрепетала, как волна, и он тут же бросился бежать, он устами поклонился этому солнцу.       — Пойдем, я налью тебе чего-нибудь выпить, Олли, ты такой путь проделал...       — Да... но сначала; ее будет тяжело распаковать внутри.       Рука Пауля поднеслась ко рту. Перед глазами стояла его долгожданная доска для серфинга, нижняя часть которой была насыщенного королевского синего цвета: на самой деке был нарисован закатный пейзаж Дорнбуша, разделенный поровну на море и небо, а в хвостовой части сверкал маяк, каким он и должен был быть. Одна высокая тень среди темноты, его края тускло светились, а молочный свет на его вершине простирался над океаном. Ракурс маяка был таким, каким его сфотографировал Пауль, а визуальные образы — прямо из опыта Олли, идеальный синтез пары.       — Олли, о, Олли, вот что ты от меня скрывал!       Олли тихонько улыбнулся.       — Ну как, стоила она своего ожидания?       — Она идеальна! Это точь-в-точь, что я хотел! О, спасибо, спасибо тебе!— Счастливые слезы застилали ему глаза, и Пауль вытирал их, ухмыляясь. — Знаешь, если бы всего того, что произошло между нами, не было, я бы, возможно, сказал, что было бы стыдно на ней кататься. Боже мой. Этому место в музее.       — Ну, не надо выставлять эту доску никуда. Она для тебя, чтобы ты наслаждался, — Олли снова игриво поцеловал его. — А если тебе нужен экспонат, то, полагаю, тебе придется заказать еще одну доску, как ты уже говорил. Я уверен, что смогу быть полезным тебе еще немного.       — А что, если я захочу подольше, что тогда?       — Хм-м-м, — с того положения, в каком стоял Пауль, было идеально слышать, как хихиканье мужчины эхом отдается в его груди; еще одно преимущество, которым он мог бы насладиться, если бы Олли остался. Словно прочитав мысли Пауля, Олли обнял и его, и доску для серфинга и удовлетворенно положил подбородок на голову Пауля. — Кого я обманываю? Я больше никогда не смогу тебе ни в чем отказать, я думаю, вообще никогда.