Артемизия. История одного ковена

Таиса

      Раньше, стоило солнцу скрыться и оставить мир во владении ночных светил, Таиса уже сладко обнимала подушку. Она любила миг, когда, проваливаясь в небытие, теряла связь с реальностью и забывала обо всех ее кошмарах. Не во снах они подстерегали ее — наяву. Нынешней же ночью Таиса и глаз не сомкнула: не смогла. Полежала немного, перекатываясь с боку на бок, и села в постели. Холод тут же схватил ее ледяными когтями. Кто-то из воспитанников говорил, что дядя специально снижал температуру к вечеру, чтобы мучающиеся от бессонницы дети не бродили по дому после отбоя. Но Таиса сомневалась. Зачем ему это, если с наступлением темноты никто и так носа из комнаты не покажет?       Она ненавидела холод всей душой. Но еще больше ненавидела дядю.       Поэтому, решив, что время пришло, вскочила и тут же принялась стаскивать пижаму. Кожа в мурашках напомнила о поданном к ужину гусе — ощипанном и выпотрошенном, — и Таиса стала действовать еще быстрей. Наспех натянула штаны и рубашку, даже не потрудившись заправить. Пусть! Не было никакой разницы, торчит подол или нет. Все равно, если кто-то застанет ее в коридоре или, упасти Богиня, на улице, то и внимания не обратит. Накажут Таису точно не за это.       Напоследок, собираясь с силами, она пригладила растрепавшийся ежик волос. Движение это спустя годы привыкания вновь показалось неприятным: колючим, словно на голове росли тысячи игл. Когда-то давно дядя остриг волосы всем девочкам, не пожалел даже маленькую Дилю, которой едва исполнилось семь, но все знали — сказать ему слово против значило навлечь на себя неприятности, поэтому Таиса молчала. Стискивала зубы и терпела — сначала, когда собственные пряди усыпали пол, как клубок черных змей, и после, когда Диля вопила и вырывалась, сотрясаясь в рыданиях. Она никогда не могла их сдержать. Последняя из них троих, Лиза, перенесла процедуру намного легче: то ли потому, что была старше всех, то ли потому, что безоговорочно верила всем дядиным словам.       Так он назвал это — «процедура». Скрыл за важным термином жестокое и совершенно бессмысленное зверство.       С тех пор им подрезали волосы каждый месяц, всегда на убывающую луну. Но Таиса смирилась. И даже больше — придумала, как подружиться с этой новой, по-мальчишески странной и пока незнакомой собой. Она была уверена, что долгая дружба начинается с улыбки, и могла бы корчить рожи зеркалу часами, если бы ее неизменно не выгоняли из ванной громкими криками. Тогда Таиса придумала кое-что получше.       В окрестностях и на территории усадьбы, где они жили, в угрюмой местности близ болота, росли мхи да уродливые кустарники, но даже среди них можно было отыскать цветы. Маленькие белые звезды багульника, крупные — морошки. Небесная незабудка. Розовые воздушные бусины подбела (Таисе всегда больше нравилось другое, мифическое название этого цветка — Андромеда). Впрочем, когда все отцветало, мог сгодиться и обычный вереск. Она вплетала их в пряди, так что вся голова вдруг становилась похожей на клумбу, и тоже становилась — наконец собой. Сначала дядя, едва завидев, срывал их сухой рукой, а после велел стричь ей волосы короче, чтобы не успевали достаточно вырасти.       Он был груб, строг и безжалостен, но давал им кров, еду и даже кое-какие знания. А потому им запрещалось думать о нем так, как думала Таиса.       Когда она вышла в коридор, дом дыхнул на нее привычным запахом пыли и тления. Таиса была уверена: так мог бы пахнуть склеп. По обе стороны вдаль уходили ряды таких же дверей, как из которой только что вышла она сама, но лишь единицы скрывали за собой жилые комнаты. Было тихо и темно. Никто не осмеливался ходить по дому в такой час. Но дело было не в холоде и даже не в наказании, которое можно схлопотать, если попасться на глаза слугам, убиравшим под покровом ночи, чтобы днем не путались под ногами. Нет. Кое-что хуже розог или публичных унижений, которые дядя особенно любил, могло поджидать за поворотом. Нечто… неведомое.       Среди воспитанников ходило много легенд, половину из которых смело можно было назвать чушью. Редко среди них встречалась и правда. Например, что каждый ноябрь, в канун Бобровой луны, несколько слуг внезапно пропадали, и никто не знал куда, или что дом не любит никаких вмешательств. Сюда невозможно было провести любимое людьми телевидение, радио — и то работало с перебоями, а электричество часто выходило из-под контроля и начинало бушевать. Даже колдовство, бывало, срабатывало здесь совсем иначе или не срабатывало вовсе, словно сила дома гасила его в зародыше — в последнее время это случалось пугающе часто. И как ни бился, дядя не смог настроить нестат на территории усадьбы, только за ее пределами, так что представителям Династии Солнца или Перигея, которые иногда посещали его, приходилось пользоваться парадными воротами. Может, поэтому гости у них бывали редко: Таиса слышала, как они жаловались на сырость и грязь леса.       Поговаривали даже, что дом живой. Что он думает, дышит и иногда шепчется с жильцами, внушая тревожные мысли и заставляя делать странные вещи. Впрочем, это просто детская байка, рассказанная Филиппом, когда они с Таисой еще были близки, а сама она за жизнь не повстречала здесь ничего, страшнее крысы. Но были те, кто верил в это и боялся дома, как чего-то беспощадного и зловещего.       Сейчас Таиса почти готова была с ними согласиться. В тишине ей почудился протяжный полу-стон полу-вздох. Тело напряглось, она остановилась — это лишь скрипнула под ногой старая половица. Не медля больше, Таиса на цыпочках подбежала к одной из дверей и поскреблась в нее: достаточно отчетливо, чтобы услышали изнутри, но недостаточно громко, чтобы всполошить комнаты рядом. И поспешно вошла.       Даже в темноте она знала, что эта комната не отличалась от ее собственной: тяжелые шторы на окне, пустой комод — лишь украшение, хранить в нем было нечего, узкая кровать, тумба, заляпанная воском, внутри свечи, тетради, ручки и масляная лампа. Таиса мялась на пороге.       — Проходи, раз пришла, — послышался из темноты напряженный голос. — Не ожидал, что ты захочешь поговорить. И почему именно сейчас?       Нащупав в пустоте край кровати, Таиса забралась на нее с ногами прямо в ботинках.       — А почему нет?       — Это опасно. Тебя накажут, если поймают. Надо было днем, где-нибудь в биб…       — Днем нельзя, — порывисто перебила она.       Вблизи голос Филиппа казался каким-то странным: уставшим и сиплым. Ее же собственный напротив звучал бодро и взволнованно, грозясь чуть что сорваться с шепота, так что все время приходилось себя одергивать. Как же давно они не общались вот так! С глазу на глаз, в метре друг от друга, не скованные неусыпным надзором.       — Почему? — спросил он пытливо. Таиса не ответила. — Только не говори, что что-то задумала и тебе нужна моя помощь.       — Что ты! Нет! Наоборот… ну, это… в общем, сложно сказать.       — Подожди, зажгу свет.       Не успела Таиса возразить, как он уже чиркнул спичкой о коробок. Вытянутое лицо Филиппа выплыло из мрака. Синяки под глазами теперь выглядели глубже, чем днем, когда Таиса видела его в последний раз, а щеки — еще более впалыми. Он поджег фитиль и поставил свечу на тумбу.       — Не волнуйся, дядя разрешает мне сидеть со светом хоть всю ночь. Даже выдает дополнительный запас свечей и масла. Чтобы учился, — успокоил он, и прозвучавшие в словах ноты гордости Таисе совсем не понравились. Прошлый Филипп никогда так не говорил.       Слабый свет озарил комнату, и оказалось, что на самом деле она не так уж и пуста. В углу возникло кресло, на стенах появились полки, заставленные книгами, на полу — ящики с растениями, которых Таиса не узнавала, да и комод больше не казался пустым, как ее собственный. Все это вызвало внутри щемящее чувство… зависти? Негодования? Разочарования? А может, всего сразу.       — Выкладывай, что случилось. Сегодня, когда ты вдруг подошла, я подумал, что просто соскучилась и хочешь, не знаю, поболтать, как раньше. Попросить прощения, в конце концов.       От возмущения у Таисы перехватило дыхание.       — Это я-то просить прощения?!       Голос таки прозвучал громче, чем нужно.       — Тише, — шикнул Филипп. — А разве нет? Сказать, что осознала свои ошибки.       — Вот еще! — зашипела она в ответ. — Я ухожу и хотела сообщить об этом. Какие-то мои выдуманные тобой ошибки тут точно ни при чем!       — Что?..       Филипп то ли слишком устал за день, то ли специально делал вид, что не понимает. Он посмотрел на нее так, будто сомневался, правда ли перед ним сидит та самая, знакомая с детства девчонка. Но она была все та же, а вот он, кажется, больше не был собой.       Таиса подумала, что, видимо, зря затеяла это. Зря пришла к нему сегодня. Но отступить уже было нельзя.       — Ты слышал. Я ухожу.       — Куда?       — Куда-нибудь подальше. Я долго думала об этом, но не решалась. Да и сложно планировать побег, когда все против тебя. — Она посмотрела на него с обидой. И не сдержалась: — А ты здорово устроился. И почему это дядя вдруг стал с тобой так любезен? Ты теперь его любимчик? Столько подарков.       Филипп тяжело вздохнул и потер лоб, задумавшись. Вид у него был измученный. Он, наверное, не спал ночь или больше и ни за завтраком, ни за обедом совсем ничего не съел, а на ужине лишь слегка поковырял рыбу вилкой. Несмотря на все разногласия, Таиса переживала за него, как за брата. Трудно представить, что должно было произойти за эти годы, раз он довел себя до такого!       — Если бы ты не перечила ему и вела себя прилично, он бы и тебе все это дал. Проспись. Наутро забудешь об этих глупостях.       — Ты совсем меня не понимаешь.       — Нет, это ты не понимаешь! — Филипп вскочил и вдруг принялся мерить шагами комнату, крутя и заламывая пальцы рук. Он делал так, когда очередная головоломка оказывалась слишком сложной, решение не находилось и эмоции накрывали его с головой.       — Думаешь, все так просто: захотела — и ушла? И куда ты собралась? В лес? Тебя там сожрут этой же ночью. Или заблудишься, утонешь в трясине, умрешь от голода… К нестату тебе не попасть, он закрыт для перемещений. И все равно, куда бы ты ни делась, дядя выследит тебя. Ему это ничего не стоит. Ты знаешь, он ненавидит оставаться в дураках, и постоянно его этим провоцируешь.       Таиса встала и, стремясь успокоить Филиппа, заговорила:       — Вообще-то я пришла к тебе не только, чтобы сказать, что ухожу. Кто же сразу козыри на стол кладет? Если бы просто хотела новостями поделиться, начала бы не с этой, а… например, как меня заперли в подвале два года назад. Снова. Или с того дня, когда ко мне в гости пришла лиса. Настоящая лиса прямо под моим окном, представляешь? Я достала ей кусок сыра с обеда, но она уже убежала. Было так неприятно, я ведь хотела подружиться. У лис такие умные глаза, никогда раньше таких не видела. Хотя, наверное, так даже лучше, иначе дядя сделал бы из нее шапку… Или как я пыталась выучить главу про Десполийский побег — уже в пятый раз, — но этих ведьм и колдунов так много, постоянно путаю их друг с другом! Я взяла учебник с собой в комнату и всю ночь сидела перед окном, но света было мало, и в конце концов я уснула. А утром так и не смогла ничего ответить. Учительница нажаловалась дяде, и мне попало и за это, и за то, что «утащила невесть куда ценное библиотечное издание». По-моему, книги на то и книги, чтобы их читали — везде: в библиотеке, на улице, в кровати! Чего им пылиться на полке? А он опять сказал: «Ты не просто разочарование, ты — позор». У него такое противное выражение лица, когда он это говорит, замечал?       — Нет, — ответил Филипп отрешенно. А потом стремительно подошел к ней и схватил за плечи. — Не надо. Не уходи. Не…       Он замолчал слишком резко, словно хотел сказать что-то еще, но не смог.       — То есть, все это для тебя не так интересно? Между прочим, в подвале было сыро и холодно, и на следующий день я заболела.       — Таиса, ну куда ты пойдешь? Останься, тут не так плохо, если стараться и жить по правилам.       Она засомневалась было всего на секунду, но устояла. Слишком долго Таиса ждала этого дня. И слишком долго боялась.       — «Не так плохо»? — фыркнула она и высвободилась из его рук. — Ты, наверное, пылью надышался, раз совсем перестал замечать, что происходит! Люди пропадают, колдовство не срабатывает. Вчера кухарка сказала, что у них повяли все травы и умерли куры. Тут что-то не так, и мне просто… неспокойно.       — Ты до сих пор общаешься с кухарками? И принимаешь их ленивые оправдания в собственной безответственности за проявление — чего? Темных сил? Брось.       На губах Филиппа появилась насмешка — такая отвратительная, что от желания ударить его по лицу руки зачесались. Таиса все-таки сдержалась и очень удивилась своей терпимости.       — А ты что, теперь слишком важный для этого? К тому же, может, я не хочу больше следовать чьим-то дурацким правилам?       — Так не бывает. Они есть всегда. У всего. У всех.       — Значит, я создам собственные и буду жить по ним.       Она вытянула из-за пояса штанов трик-карту — последний свой аргумент — и показала. Краска, которой были выведены сигилы на рубашке и нарисован клен, блестела в темноте теплым золотом.       — Я уйду с помощью этого. Сейчас. Никто меня не найдет, не отследит и не поймает. Это шанс, как же ты не видишь! Шанс наконец зажить по-новому и понять, что не так с этим местом. С дядей.       — Артемизия, — прочел Филипп, сощурившись. — Полынь на латыни. Впервые слышу про это место.       — Вообще-то, я тоже. Мне дала ее женщина в черном на последнем приеме, когда приехал Перигей. Но я ее с ними раньше не видела. Ты знаешь, зачем она приходила?       — Н-нет. — Его взгляд остекленел, будто он пытался выудить из памяти лицо женщины, о которой шла речь, но никак не мог. А потом вмиг посуровел: — Пользоваться этой картой — плохая идея. Ты не знаешь, куда точно она ведет, не знаешь, что тебя там ожидает. Даже не знаешь, кто тебе ее дал! А вдруг, это ловушка? Они хотят заманить тебя, чтобы потребовать выкуп. Не будь такой наивной!       Если бы она не была знакома с ним — с тем Филиппом, которым он когда-то был, — подумала бы, что юноша перед ней — молодая версия дяди. Отчего-то его лицо сейчас, обычно спокойное и доброе, неприятно исказилось: черты стали резкими, в них обозначилась надменность. Губы поджаты, брови сведены вместе. И Таиса вдруг отчетливо услышала, где-то далеко-далеко, слабое эхо: «Ты — позор».       — Я пришла, чтобы позвать тебя с собой, — прошептала она наконец.       Филипп стоял потрясенный. Она коснулась его падающих на лицо волос и убрала за уши, как делала раньше, но тот только отшатнулся, и они упали снова. Пламя свечи рядом опасно заколыхалось. Он отвернулся, отошел к окну и уставился в него, сложив руки на груди. Снова стал холодным и отстраненным, каким был все эти годы.       — Ни за что. И тебе идти не советую, но ты ведь никогда никого не слушаешь.       Слова были колкими, как кусочки льда. В памяти всплыло далекое воспоминание: Филипп улыбается и вытирает Таисе руки. Подбадривает. Успокаивает. Ей десять, и она напугана. Кровь струится вдоль ладоней, огибает запястья, затекает под рукава рубашки. Неприятно липнет к коже. На пальцах вместо колец из переплетения трав и цветов — свежие раны, вместо таких же браслетов — красные следы ожогов. В воздухе пахнет жженой травой и совсем немного плотью.       — Тогда я пойду, — сказала Таиса.       — Я расскажу ему. Не сейчас, но, когда он станет искать, я не буду молчать и делать вид, что ничего не знаю.       — Ну и ладно.       Она подошла к двери, но остановилась. Просто не удержалась от того, чтобы хотя бы напоследок не высказать то, что думала. Слова годами возились внутри, словно черви, и жаждали вырваться.       — Знаешь, после смерти Мишки ты стал совсем другим. И переметнулся на сторону к его убийце.       — Это был несчастный случай, Таиса. Всякое бывает. Не нужно никого винить.       — Ты знаешь, что нет! Дядя убил его. Почему ты его защищаешь? — спросила она прямо. Голос был полон обиды. — Почему всегда становишься на его сторону с того дня?       Филипп разглядывал танцующие на стеклах огненные блики.       — Не заходи больше ни к кому. Не предлагай сбежать. Прошу, Таиса, уходи одна. Не подвергай никого опасности.       Она ушла. И сделала именно так, как он сказал, несмотря на отчаянное желание забрать с собой хотя бы Дилю. Но Филипп прав — если Таиса делает глупость и впереди ее ждет что-то плохое, стоит принять это одной.       Дойдя по коридору до лестницы, она спустилась в холл, где напротив парадных дверей громко тикали часы. Этот старинный высоченный механизм с безумно вращающимися шестеренками и резными дверцами стоял здесь сколько она себя помнила; циферблат украшали герои древних мифов и знаки зодиака, а стрелок почему-то было больше, чем принято быть у часов. Раньше Таиса редко обращала на них внимание. Но сейчас остановилась и вгляделась, желая запомнить их навсегда, чтобы больше никогда не видеть. Часы отстукивали время — ее время. Оставшееся в этом доме, а может, и в жизни, если «Артемизия», о которой она мечтала с момента, как получила трик-карту, все-таки окажется западней. И чем дольше слушала, тем громче в ушах стучало:       Тик-так, тик-так, тик-так…       Таиса открыла дверь ровно на столько, чтобы протиснуть в проем свое худощавое тело. Замерзшие руки тут же объяло тепло летней ночи: в доме действительно было намного холодней. Таиса перебежала широкий двор и хозяйственные пристройки, оттуда — вперед по аллее. И наконец минула ворота.       Мир вокруг сразу заполнили звуки. Шуршали листьями деревья и кусты, шелестела трава. У леса — она знала это всю жизнь — был собственный язык, и чем сильней Таиса погружалась в чащу, тем больше понимала его. Слова складывались из завитков корней, оброненных шишек, переплетения веток и хруста иголок под ногами. Нестройные поначалу, они вдруг сплелись в единое полотно звука, в котором пропадало все: и шум мыслей, и даже биение сердца.       Деревья разговаривали с ней. Приветствовали ее. И указывали дорогу.       Каждый новый шаг наливался силой. Сначала Таиса шла робко, но вот уже сорвалась, побежала, и чувство свободы затопило ее изнутри. Теперь не были страшны ни дядя, ни его наказания, ни чудовища топи, ни сам дом.       Был только лес, и он жил, а Таиса жила вместе с ним.       Слева мелькнул в траве каменный круг — нестат, — сейчас просто бесполезная груда камней. Таиса вынырнула на покрытую мшистым ковром поляну. Сорвав с ног ботинки и закинув их подальше, она ступила на мох и прислушалась к ощущениям. Мягкий, влажный, слегка холодящий кожу стоп. Ничего приятнее ей не доводилось еще чувствовать! Никакой ворс ковра не мог сравниться с этим, а твердые занозистые половицы и подавно.       Таиса вынула из-за пояса трик-карту. Она ни разу не пользовалась ими — даже не видела вживую, но ведьмовское чутье сразу подсказало правильный путь, а слово для перемещений легло на язык так, будто только и ждало момента, чтобы с него сорваться.       Поляну осветила вспышка, и Таиса исчезла в ней.