house of memories

      Доракен нервно поглядывал на часы, отсчитывая секунды, которые, будто бы назло ему, тянулись бесконечно долго. Три. Две. Одна...       Тридцать первое сменилось первым, хлопнула входная дверь, обдав прихожую колючим осенним холодом, и раздались приглушённые шаги.       Он здесь.       Губы непроизвольно тронула улыбка, Рюгуджи сделал глубокий вдох и вышел из тени. Окинул взглядом вошедшего, шикнув на бешено зашедшееся сердце. Не сразу заметил катящуюся по щеке солёную каплю.       За этот год Баджи сильно потрепало, но его кривую ухмылку и торчащий клык Доракен не смог бы спутать ни с чем. Мучительно долго смотрели они друг на друга, изучая после долгой разлуки, осознавая, что эту ночь они разделят на двоих. А потом, как по команде, сорвались с места.       Кен прижал Кейске к груди, на миг забываясь и почти вдавливая в себя: жалобный треск костей вернул его на землю. В нос ударил едкий трупный запах, но Доракен не обратил на него внимания, лишь заправил чернильную прядь за ухо, с нежностью и глухой болью смотря на изъеденную червями плоть. Баджи жалобно выгнул брови и с силой вцепился в плечи Кена, будто боясь, что он растворится в лунном свете.       — Я скучал, — прошелестел хриплый голос. Ледяные руки скользнули под рубашку Рюгуджи, по-хозяйски огладили сильную спину, заставив мужчину слегка прогнуться и томно закатить глаза. Табун шальных мурашек пробежался по коже; Доракен перехватил чужую ладонь и положил себе на грудь.       — Бьётся, — шепнул Кейске. — Всё так же бьётся.       Маниакальный оскал искривил то, что осталось от любимых губ, и это зрелище напугало бы кого угодно — но не Кена. Он прижался пылким поцелуем к белому лбу, жмурясь; болезненная улыбка расцвела на измученном лице.       — Всё так же, — эхом отозвался он. — Для тебя.       — И ты меня всё так же?..       — Люблю. Наша любовь вечна, помнишь? Я поклялся тебе и буду держать слово до гробовой доски.       Рюгуджи помолчал, размышляя.       — И после неё тоже.       Баджи кивнул, принимая ответ, — и наконец подался вперёд, накрывая губы Доракена своими: истлевшими, изъеденными, но такими родными и любимыми, и Кену каждый раз было так чертовски мало. Тоска сжирала похлеще разложения: последнее губило тело, но не душу.       — Я не могу без тебя, — выдохнул Рюгуджи, уткнувшись в чужую шею. — Не могу.       — Можешь. Пора отпустить меня.       Кейске ласково приподнял голову Доракена, заставляя посмотреть себе в глаза.       — Я хочу, чтобы ты был счастлив, Кен. Сегодня я здесь для этого.       — Я счастлив с тобой.       — Нет. Будь счастлив ради меня, хорошо?       Чужие пальцы стиснули плечи, щёку обожгло поцелуем — в последний раз. На мгновение в коридор прокрался ночной холод, скрипнула дверь, затем снова воцарилась тишина. Лишь сырая земля у ног Рюгуджи напоминала, что он ещё не сошёл с ума окончательно.