Особенная ночь

Любовь причиняет боль?

      Октябрь сдавал свои бразды правления, неумолимо приближался последний месяц осени, холодный, дождливый и даже снежный. Грязный и промозглый ноябрь, когда утренние туманы и дневную серость улиц разбавляли лишь опушки всё ещё рыжих деревьев, что упёрто светили листвой из последних сил.       Но сначала должен прийти тот самый день, когда граница миров стирается и соединяет заблудшие души, пускает на землю всякую нечисть, что только и ждёт этот день весь год, ждёт возможность снова ступить на землю, творить хаос или же провести заветные двадцать четыре часа в компании семьи, друзей, возлюбленных или просто, прогуляться одинокой неприкаянной душой по холодным улицам Земли, как будто ещё хоть что-то для кого-то значит.       На кухне пахнет сыростью, окна, оставшиеся доживать свой век, пропускают ветер, что струится через щели, проникает внутрь маленькой квартиры, вытесняя всё тепло. Будто и не живёт тут никто.       Чайник кипит как-то слишком громко для сонного разума, выпуская клубы горячего пара вверх. Несмотря на вечер, спать хочется ужасающе, но он не станет. Замёрзшие конечности чуть ломит, чайник трясётся в руках, обжигающие капли проливаются мимо кружки, на всю комнату распространяется запах растворимого кофе.       Мыча себе под нос мотив до ужаса знакомой, любимой и ненавистной одновременно мелодии, что изо дня в день он играет на небольших площадях Нарбонна, выливая свою душу на прохожих и туристов, протяжным плачем скрипки.       Маленький городок на юге Франции, до одури старинный и напичканный готической архитектурой со здоровенными соборами, узкими некрасивыми улочками, каналом и домами, находящимися слишком близко, что в большинстве своем обшарпанные, непривлекательные, наводящие тоску.        Тэхён ёжится от очередного сквозняка, тянущегося от маленького окошка в деревянной трухлявой раме, шумно отпивает обжигающую горькую жидкость, тяжело вздыхает и растирает глаза тыльными сторонами ладоней. Каждый день похож на предыдущий, будто нет конца этому замкнутому кругу, и лишь один день даёт ему сил на весь остаток года.       Каждый день, из оставшихся трехсот шестидесяти четырех, он снова ждёт, играет на площадях, выливая все чувства в скрипку, ест, спит и по новой. Кто-то говорил: «Уезжай, молодой ещё, да хоть куда уезжай, вся жизнь впереди, нет в этом городке движения. Уезжай. Оставь».       «Да как же он мог?» — каждый раз невесело усмехался на эти речи, качал гордой головой и, ничего не отвечая, покидал человека.       Никто его не поймёт. Никогда и никуда он не уедет. Будет тем самым серым скрипачом, что растягивает струны в мелодии, повелевает смычком, чтобы души вокруг волновались и плакали, чтобы покрывала эта музыка кварталы города, что породил несколько известных личностей, ещё больше погубил, растворил, отправил по течению южного канала в никуда. Ещё один тяжёлый вдох разрывает гнетущую тишину комнаты, Тэхён ерошит смоляные кудри, что чуть засаленны у корней. Мысль, что нужно привести себя в порядок рождается сама собой. Он неторопливо тащится в узенькую крошечную ванную комнату, так и оставив недопитой кружку с кофе. Не лезет.       Шёлк кудрей снова рассыпается лёгкой завесой по лбу, спадая на глаза, гладко выбритый и даже немного приодетый, будто праздник. А в душе действительно хорошо, там такая лёгкость, там ожидание, волнение и немного паники. Кончики пальцев подрагивают и холодеют с каждой тягучей минутой, что неумолимо приближается к полуночи. Заканчивается двадцать девятый день октября, ещё чуть-чуть и переступит порог самый желанный день.       Ещё чуть-чуть и спадёт невидимая грань, граница, распахнутся врата, падёт стена.       Тремор в руках усиливается, когда, древние часы в спальне бьют полночь на, кажется, весь мир.       На оба мира.       Ким Тэхён, чуть слеповато щурясь, всматривается в небольшое окно спальни. Улицы тёмные, лишь одинокий фонарь на соседнем доме освещает узкую мощёную тропу и выцветшую облущенную штукатурку домов по краям.       Сердце бьётся словно бешеное, словно птица, что хочет вырваться из заточения, которым является грудная клетка. Он прикрывает глаза и шумно выдыхает, кажется, весь кислород из лёгких, когда на плечи ложатся чужие ладони.       Что и не чужие вовсе.       Оборачиваясь, Тэхён, кажется, не дышит, замирает, впивается взглядом в такие родные черты. Дрожит.       — Привет, — чёткий контур очерченных губ расплывается в тёплой улыбке, что так дорога и любима.       Тэхён удерживает в себе рыдание, не позволяя.       На него смотрит его возлюбленный. Чон Чонгук, его луна, его солнце, звёзды, точнее одна — его личная Полярная звезда, что всегда светит, ведёт, не дает отчаяться, не даёт позорно пасть. Его возлюбленный, что слишком рано покинул его и этот мир, разбив в щепки личный мир Ким Тэхёна, уложив в руины, без возможности восстановления.       Судорожно выдыхая и притягивая дрожащими руками к себе за плечи, Тэхён целует Чонгука, утопая, умирая.       Ощущая.       Их двадцать четыре часа начались.       — Я так скучал, — хриплый шёпот в самое ухо. — Tu m'as manqué mon amour       Чонгук жмётся ближе, сдавливает сильно, почти до хруста, Тэхён готов раствориться в этом человеке.       — Moi aussi je m'ennuyais beaucoup ma vie , — шёпот любимого человека пускает по коже Тэхёна рой мурашек, что сковывают всё тело. Его всё ещё немного трясет.       Чонгук чуть отстраняется, смотрит обсидианом своих красивых глаз, кажется глядит в самую душу, проникает в кровь, струится по венам, заполняет собой.       Тэхён впервые за целый год чувствует себя живым.       — Чем сегодня займемся? — широко улыбается Чонгук, смотрит не моргая.       — Я бы предпочёл ещё объятия и поцелуи, — честно признаётся Тэхён.       Чонгук смеётся, ярко, счастливо, уничтожающе.       — У нас ещё столько времени, Тэхён-а, — улыбается он и облизывает губы, всегда так делал.       Тэхён встряхивает волосами и усмехается, невесело, болезненно, топит взгляд где-то в складках свитера на груди возлюбленного. Чонгук приподнимает пальцами голову Тэхёна за подбородок, целует щёки, прикрытые веки, лоб, нос, губы. Губы особенно сладко, проходится языком, прикусывает чуть сжимая зубами, отстраняется. Тэхён разлепляет подрагивающие веки, улыбается, широко квадратно, влюблённо.       Что вообще должен чувствовать человек, похоронивший свою любовь? Не метафорически, бутафорски и, просто расставшись с ней. Что должен чувствовать, когда заставлял себя смотреть, как кремируют? Что должен чувствовать, держа в руках сосуд с прахом возлюбленного? Как вообще можно что-то чувствовать, когда пути назад действительно нет?       Считать ли подарком то, что есть всё же возможность видеться, держаться за руки и разговаривать, целовать и обнимать, вместе гулять и пить горький горячий кофе, делать всё, чего только пожелают ваши души. Или же это проклятие?       Сейчас Ким Тэхён невероятно счастлив, век бы не выпускал ладонь Чонгука из своей, крепко держа, чтобы не ушёл, не растворился.       Это их пятый раз, пятый год — можно считать юбилеем, поздравить друг друга, да вот только от понимания выть хочется, соскребать короткими ногтями кожу на груди, ворошить грудную клетку, как врата в ад и пытаться выдрать сердце, чтобы не так больно.       Тэхён проглатывает ком в горле, зарывается пальцами в мягкие волосы Чонгука, улыбается.       — Прогуляемся? — всегда с этого начинают.       — С удовольствием, — зеркалит улыбку Чонгук, отступая на шаг назад.       Они быстро собирают корзинку для пикника. Плед, сэндвичи, что заранее приготовил Тэхён, миндальные круассаны и термос с цветочным чаем, который всегда любил Чонгук, оливки и нарезку с сыром, вино красное полусладкое, что так любит Тэхён. Тэхён не хочет и не может отказать ему в этом. Чонгук, смотря на Тэхёна, накидывает чехол со скрипкой себе на плечо, Тэхён по привычке давит улыбку, тут же опоминается, что сейчас каждый взмах ресниц важен и расплывается в широкой улыбке.       — Люблю, как ты играешь, — счастливо щурится Чонгук.       — Je peux tout faire pour toi, — отзывается Тэхён неся корзину к выходу.       Чонгук, усевшись на маленькую тумбочку для обуви, ждёт, пока Тэхён обувается и накидывает кремовое кашемировое пальто, заматываясь в шарф. Тэхён, не удерживаясь, падает на колени и обхватывает за талию Чонгука, укладывая голову тому на колени. Молчит, держится изо всех сил. Не сегодня, сегодня он счастлив, влюблён и лёгок. Чонгук гладит его по волосам, шепчет что-то, что Тэхён не может разобрать за кровью, что шумит в ушах. Его тянут наверх, целуют нежно.       — Идём, Тэхён-а?       Тэхён только кивает, рассматривая возлюбленного, всё так, как он и запомнил: отросшие пряди, круглые не по-азиатски глаза, чёрные радужки, что кажутся ещё темнее в тусклом свете лампы в коридоре, немного крупноватый нос и красивые чувственные губы с родинкой под нижней. Тэхёну казалось, что Чонгук был всегда идеальный, да он и был таковым для него. Они познакомились на всё таких же площадях Нарбонна, один месяц Тэхён играл не меняя своего места, так он рисковал приесться слушателю, но не хотел уходить, вид очаровывал даже его, там будто солнце грело по другому. А ещё, каждый день ровно в полдень, его приходил послушать один красивый юноша, которым Тэхён любовался многим больше, чем видами вокруг. Весь этот месяц скрипач брал себя в руки, чтобы просто поздороваться, познакомиться. Каждый день боялся, что сегодня тот не придёт, но все равно стеснялся. А тот приходил, сидел и слушал, аплодировал, может мечтал и бог знает что ещё.       Тэхён в один, как ему казалось, особо солнечный день всё же решился подойти, зачарованно смотря, как жёлтый свет теряется и бликует в черноте волос юноши. Наверное, это было самое лучшее его решение в жизни.       Они выходят на улицу, сцепив пальцы между собой, крепко держат друг друга, лавируют по узким улочками, теснятся с такими же прохожими. Сегодня народу много, очень. Они идут на кладбище, по своему обычаю, каждый раз туда ходят, этот не исключение. Целуются, почти сбиваясь с курса, обнимаются и смеются. Тэхён рассказывает, как к нему на площади, возле так и недостроенного собора Сен-Жюст, каждый раз приходит чёрный кот, что удобно устраивается в чехле от скрипки, пока тот пустует, и проводит с ним весь день, пока Тэхён нехотя не вытесняет животное из нагретого места. Чонгук смеётся, узнав, что тому коту, стали приносить еду и даже кидать монетки, также на еду. Рассказывает, что туристов становится больше, это и радует, и нет. С одной стороны у Тэхёна стабильный заработок, с другой — он не любит толпы.       Со всех сторон слышится пусть тихий, но смех, разговоры, пение. Некоторые кафе и магазины украшены листвой, яблоками и резными тыквами. Паутинами, пауками и куклами-ведьмами, что подсвечены огоньками.       Город сегодня живёт.       Довольно забавно, ведь оживает он в день мёртвых. У Тэхёна колет сердце от этой мысли, как бы он не силился и не скрывал, внутри ему так сильно больно… Так сильно.       Они останавливаются у места, где условно захоронен Чонгук. Тэхён стоит живой статуей, пытается сдержать слёзы, что льются по щекам, стирает их рукавом пальто, давит в себе всхлипы, плотно сжимает губы, безуспешно пытаясь проглотить ком, терпит давящую боль в лёгких, что даже вдох дается с трудом. Чонгук же сидит, любовно наглаживая камень из белого мрамора, на котором высечены его имя и даты через дефис, шепчет там что-то, улыбается. Это их личная традиция, они так проводят минут десять. Пока Чонгук не встаёт, чуть подпрыгивая, полный сил и в хорошем настроении, смотрит на зарёванного Тэхёна и молча обнимает того, сцеловывая мокрые дорожки слёз, шепчет, гладит, качает из стороны в сторону, будто баюкая в сводит руках. Вот такой у них танец, на кладбище у надгробия одного из них, при полной луне.       Тэхён тяжело выдыхает, всё же всхлипывает, шумно втягивая носом аромат кожи Чонгука на шее, где он сейчас прячет своё лицо. Внутри будто бомбы взрываются. Больно всякий раз, но он повторил бы каждый.       Тэхён всё же берёт себя в руки, они уходят с кладбища, так же переплетая пальцы и крепко сжимая ладони друг друга, идут на набережную Лоррэн, что относительно недалеко, от их места. Чонгуку рассказать нечего, он пытает Тэхёна, смешит как раньше, много говорит что скучает, поёт для него. Как же Тэхён любит, как поёт его любовь, кажется, тот песней может забрать боль, любую. Будто лечит душу своим голосом. Тэхён невольно вспоминает, Чонгук много пел и долго. Почти до конца пел. Пока мог пел, когда не мог мычал, когда он не смог ничего произнести и издать, пришёл день его смерти. Тэхён много думал, много плакал, молился, умолял и до и после. Глухи к нему оказались.       Чон Чонгука забрала мультиформная глиобластома, как по умному выразился после первого обследования врач, если по простому рак, опухоль мозга. Самая неприятная его форма, сжирает быстро и без остатка. Конечно они были поражены и раздавлены, конечно они боролись, отдавали всё, продали квартиру Чонгука, Тэхён работал на износ на трёх работах, почти круглосуточно пропадая там, а когда не работал, пропадал в больничной палате. Когда озвучили примерный срок, Тэхён просто бросил всё, перестал вообще выходить из онкологического отделения больницы Перпиньян. Чонгук увядал слишком быстро: терял память, мучился судорогами, не всегда распознавал речь, начало ухудшаться зрение, в конце концов и речь покинула его. Тогда и он покинул этот мир. Покинул Тэхёна.       Вопрос, на который никогда не найдётся ответа — «Почему?». Почему умирают молодые? Почему один месяц ты здоров, а на следующий даже не всегда узнаешь родного человека? Почему это не исправить, не вылечить? Почему так быстро?       У Тэхёна всегда ноет за грудиной, когда он думает об этом, он сжимает руку своего парня и уверенно ведёт вперед, держа корзинку второй. Столько всего они пережили, сколько всего ещё переживает Тэхён в одиночку, сколько ещё переживёт.       Они удобно устраиваются на широкой лавочке под тускловатым фонарём, укрывают ноги пледом, пусть Чонгук и не способен мёрзнуть, от чего Тэхёну до сих пор жутко. Укладывают на колени то, что взяли с собой, Чонгук услужливо достаёт бокалы, которые чуть не забыл Тэхён, ну и ничего, пили бы из горла, не впервой. Он улыбается, вспоминая.       — Я вспомнил наше первое свидание, — тихо, но со смешком говорит Тэхён, протягивая наполненный бокал Чонгуку, смотрит на него, словно он восьмое чудо света. А он ведь даже лучше. Он его любовь.       — Ох, — Чонгук смеётся, — ты забыл бокалы, как и всегда, — кивает он, — нервничал так, что нёс полную ахинею и даже начал заикаться, — его одаривают поистине нежным взглядом.       Тэхён улыбается, тонет снова, как и обычно без шанса на спасение.       — Tu es si beau, — зачарованно.       Чонгук укладывает руку на щёку Тэхёна, смотрит, улыбается лишь уголками губ.       — Tu es aussi mon amour.       Тэхёну тепло и хорошо, он отпивает остывшее от их прогулок вино, смакуя на языке приятно раскрывающуюся чуть вяжущей сладостью жидкость. Почти так же сладко, как поцелуи с Чонгуком. Он улыбается от этой мысли.       Он старается рассказать всё, пусть и не так много, что случается в его жизни за год, рассказывает какие-то мировые новости, кается, что всё-таки загубил их фиалку. Чонгук искренне смеётся, сквозь смех говорит, что Тэхён и цветы никогда не уживались, и фиалка ещё долго продержалась. Вспоминает, как Тэхён загубил кактус, смеются до колик в животах. Вино пьянит и греет, целуются, как в последний раз, едят молча, смотрят на водную гладь, где отражается луна. Чонгук бросает ленивое «луна сегодня красивая», Тэхён светится новогодней ёлкой. Вино пьянит и заканчивается, в ход идёт чай, причем из бокалов, Тэхён забыл стаканчики, а тот, что от термоса просто не хотят использовать, наслаждаясь и покачивая в винных бокалах горячую ароматную жидкость. Тэхён много играет, изливает душу, дарит себя только для одного зрителя. Самого ценного. Уходят, когда на востоке значится рассвет, разгоняя темноту и даруя пока ещё предрассветные сумерки.       Они долго и устало, по крайней мере Тэхён, плетутся домой, по пути выветривая остатки алкоголя из крови, снова много целуются, тормозя, плотно жмутся друг к другу.       Валятся на холодные простыни, так и побросав всё у входа, кое-как разувшись и неровно оставляя ботинки. Молчат и пялятся в немного посеревшую побелку на потолке.       — Ты ничего не менял, — подаёт голос Чонгук.       — Как я мог, — тут же ему в ответ.       — Не думал сделать ремонт?       — Не хочу.       — Хоть окна поменять, от этих же дует, — в голосе слышится негодование.       — Даже не подумаю, — всё так же отзывается Тэхён.       Не хочет он ничего менять, не хочет исправлять или дополнять, и эти окна с трухлявой древесиной ему тоже дороги, как память. В них они смотрели долгими зимними вечерами, как снег покрывает их узкую улочку. Они хранят воспоминания, как Чонгук старательно заклеивал эти самые щели, стараясь сохранить тепло в квартире. Действительно, с Чонгуком было всегда тепло. Сейчас же не так, в комнатах прохладно, у окон гуляет сквозняк. Тэхён привык к холоду, ему так комфортно, холод внутри и снаружи.       — Какой же ты вредный, Ким Тэхён, — слышится сбоку.       Тэхён пожимает плечами, насколько это позволяет положение лёжа.       — Не замечал, — бросает он лениво.       Чонгук смеётся и одним слитным движением седлает бёдра Тэхёна. Второй замирает, укладывая руки на бёдра возлюбленного, чуть сжимает. Любуется. У того блеск в глазах, немного растрёпанные волосы и красные припухшие губы от постоянных поцелуев.       — Ты прекрасен, — шепчет Тэхён, а Чонгук наклоняется, утягивая в сладкий поцелуй.       Кажется время останавливается, когда летит на пол одежда, руки и ноги путаются в друг друге, а на телах начинают цвести сочные клубничины. Тэхён нежен, не спешит, наслаждается, дарит наслаждение. Одаривает поцелуями всё тело любимого, что так невероятно выглядит на фоне белых простыней. Запоминает. Заполняет собой, гладит и снова целует. По небольшой комнатке расходятся звуки скрипа кровати, сбитого дыхания и сладких тягучих стонов. И это та музыка, которую хотел бы слушать Тэхён каждый день. Любить и быть любимым. Они горят, пылают, шепчут что-то словно в бреду, переплетаются руками и ногами, пропитывают простыни потом и другими жидкостями. Клеймят друг друга. Дарят друг другу.       А затем снова в ванной, и позже у кухонного стола, наплевав на свистящий чайник.       Когда день клонится к четырём часам вечера, они, разнеженные тёплым душем и усталые, лежат на уже чистой постели, Тэхён вплетает свои пальцы в волосы Чонгука, дышит им, греется. Чонгук лежит у него на груди, слушает его живое сердце, сам как-то признался, что этого не хватает, что нравится слушать, нравится думать, что это его. Тогда Тэхён не задумываясь ответил, что оно и так его.       — Нужно поесть, — хрипит Тэхён, начиная немного проваливаться в сон. С Чонгуком так хорошо и спокойно, словно бед на свете не существует, будто, это самое родное и безопасное место.       На самом деле это так и есть.       Чонгук согласно мычит и поднимается, выпутываясь из одеяла и полотенца, что было на нем после душа, и во всём своем голом великолепии идет к комоду, на который они ранее сложили разбросанные вещи. Тэхён любуется, перекатывается на бок, подставив руку под голову.       — Хватит глазеть, вставай, — смеётся Чонгук даже не разворачиваясь, зная, чем занят его возлюбленный.       Тэхён кряхтит, но поднимается с кровати, тоже одевается.       Когда старинные часы в спальне почти показывают пять вечера, они выходят снова на улицу. Там всё так же многолюдно, все пытаются сполна насладиться оставшимися часами. Они неспешно идут в свою любимую кафешку, Чонгук как и всегда заказывает им луковый суп, вяленую утиную грудку и снова вино — красную бургундию. Они вкусно и неторопливо кушают, снова выпивают целую бутылку, не пытаются смотреть на время, позже заказывают ещё десерты, которые с особым удовольствием уминает Чонгук. Тэхён много на него смотрит, любуется. Тот такой живой в этих мелочах. Такой родной и очень любимый, когда пачкается в соусе, давится вином, когда Тэхён о чем-то неудачно шутит.       Тэхён каждый раз влюбляется заново. Каждый раз благодарит судьбу за этого человека и проклинает её же за то, что отобрала так быстро. Не дала пожить, насладиться. Если бы захотел Чонгук, он бы поехал за ним куда угодно. Он ведь правда «Je peux tout faire pour toi»       Когда они выходят из кафе, часы, что висели над входом, показывают за девять. Тэхён нервно сглатывает, улицы начинают пустеть, все отправляются по домам. Они же гуляют ещё час, посещая ту самую площадь у собора Сен-Жюст, что так и стоит недостроенный по сей день.       Домой они возвращаются почти в одиннадцать ночи. Ложатся на кровать, крепко прижимаясь друг к другу. Чонгук поёт, Тэхён держится из последних сил. Mon amour, mon amour Tu sais qu’il n’y a que toi Et que je t’aimerai pour toujours Oui mon amour, mon amour Tu sais qu’il n’y a que toi Et que je t’aimerai pour toujours       Тэхён точно уверен, что будет любить Чонгука вечно. Пока сам может дышать и двигаться, пока просыпается.       Тэхён накручивает на пальцы волосы Чонгука, дышит им, слушает его потрясающий бархатный голос, что остался с ним. Подпевает ему. Наслаждается тяжестью тела на нем. Зажмуривается до белых кругов перед глазами, чтобы не реветь. Шумно выдыхает и решается. J’ai parfois eu des pensées suicidaires, et j’en suis peu fier On croit parfois que c’est la seule manière de les faire taire Ces pensées qui me font vivre un enfer Ces pensées qui me font vivre un enfer       Признание через песню.       Чонгук жмётся ещё ближе, хотя куда ещё, больно впивается пальцами в рёбра, мотает головой лихорадочно.       — Не смей, — шепчет всхлипывая.       Тэхён молчит, силится ответить хоть что-то, но молчит, крепко прижимая к себе своё сокровище, что трясётся и всхлипывает.       — Я не хотел тебя расстраивать. Прости меня, — зарывается носом в волосы, целует.       — Не смей даже думать. Не смей, — как в бреду шепчет.       — Я никогда не оставляю тебя, любовь моя, — слёзы находят выход, — а когда придет время, я присоединюсь, — дрожаще шепчет Тэхён.       Чонгук кивает, мелко и часто.       — Je vous aime, — со всхлипом выдыхает Чонгук. Старинные часы в маленькой спальне бьют полночь, словно судья выносит приговор.       Тэхён остаётся с замеревшими в воздухе руками. Больно кусает губу, но всё равно срывается в громкое рыдание, обнимая себя руками, что ещё хранят чужое тепло, старается впечатать в себя запах, оставить с собой навсегда.       — Je vous aime, — еле выговаривает он. — Любил, люблю и буду любить.

Любовь причиняет боль.