우울 (меланхолия)

붉어진 데이지

***

      Он сидел в самом углу студии, зажавшись словно промокший под осенним дождём котёнок. Его голова была забита вопросами. что со мной? почему я здесь? что я делаю?»       Он сидел и боялся поднять голову, чтобы посмотреть вперёд, на его работу. Нет, она не была какой-то страшной или законченной, сломанной, она просто пугала. Пугала воспоминаниями. Его работы всегда обладали названой преподавателями душой, она его и пугала, эта душа. Точнее не она, а воспоминая, заставляющие страдать.       Его скульптура просто стояла, заставляя автора находится в ужасе. Ему надоело оставаться каждую ночь на одном и том же месте. Его работе не было конца, он не мог положить конец, перед ним стоял бюст девушки, держащую трубку для курения в руке. Эта женщина для него ничего не значила, она просто не давала покоя своим видом, существованием.       Он сидит и боится изменить её, боится тронуть её нетленную красоту, построенную когда-то вместе с воспоминаниями.       Он сидит в самом углу студии и не хочет что-то предпринимать.       Он сидит в самом углу студии, и погружается в себя.       Его отвлекают. — Эй, Хо, ты уже не помнишь что сегодня мы идём на ужин, Джин-ни нас ждёт на улице, машина заведена. — оглянувшись девушка посмотрела на парня, сидящего в том же углу. — Хо… — Йеджи, это ты, — быстро поднимаясь говорит парнишка — спасибо тебе что опять напомнила, я бы забылся опять. — Минхо, всё точно хорошо? — произнесла девушка. — Да, я хочу закончить работу, просвещённую ему, но не могу. — Я тебе завтра помогу, обещаю, а сейчас мы идём пить, и его там вспоминать не надо, ты и так уже целый день тут киснешь. — Да да, бегу госпожа Хван, возьму только кардиган. — сказал он, подходя к стулу, на котором висит жёлтый в фиолетовую полосочку кардиган.

***

      На улице холодно. Небо будто выдавливает из себя последние капли слёз, скопленные за долгие годы. Темно, хотя светят фары машины Джинни и фонарь, под которым стоит его подруга с жёлтым зонтиком. Они садятся в машину, чтобы не мокнуть. В машине всё так же темно, играет старая виниловая пластинка с Gorillaz «Dare», и лишь дорога, освещённая фонарями, блестит под шинами. Пахнет вишней и сигаретами. Джинни и его любимые духи. Этот запах нельзя спутать с чем-либо другим. — Ну что, Джинни, ничего не меняется, всё те же вишнёвые духи и всё та же пластинка? — с насмешкой говорит Ли. — А тебе-то что, всегда же нравилось, сам подарил пластинку, ещё и жалуешься, ужас. И сестрёнка, достань из бардачка пачку сигарет. — О, Джинни, угостишь сигареткой? — азартно спрашивает Ли, словно кот, просящий сметану. — Какие перемены, неужели отсутствие его, меняет тебя? я только за, а то на перерывах не с кем ходить курить. — Хо, если это только из-за него, я не дам тебе сигарету, не стоит так поступать. — переживая сказала младшая. -Сестрёнка, ему 23, справится, это его жизнь. — говорит старший Хван, протягивая другу сигарету. — Вишня, как ты любишь       Изящные пальцы рук автора, держали сигарету, а его алые губы вдыхали дым, нужный дым. Такой далёкий в последние недели, и такой желанный. Он вдыхал его, словно воздух, который был настолько необходим для жизни.       Полуоткрытое окно не давало промокнуть ему, как и затащищало монетное наслаждение, отраву, убивающую его, или наоборот, позволяющую жить. Мысли вертелись в его голове. Всё его свободное время было посвящено ей, скульптуре. Той женщине с трубкой для курения, почему она не закончена, хотя выглядит совершенной. Нет, она уже не пугала, автор смиренно понял, нужно вложить в неё что-то новое. Новые эмоции.       Песни на пластинке менялись незаметно, может и вообще не играли. Что происходило вокруг разве волновало. Отрава в потрясающих красотой руках, была словно искусство, в руках недоучки, держащего кисть в руках. Алые розу спокойно умирали у себя в саду, но разве они были кому-то интересны с появлением новых ростов и новых бутонов пионов.       Бордовая машина, пропитанная вишней и сигаретным дымом никого не привлекала внимания, но сейчас она была одной на дороге. Всё внимание фонарей было приковано только к ней. Она неслась словно сквозь неизведанный поток чувств и мыслей. Но вот она остановилась.       Яркая вывеска, яркие люди. Всё было цветным, как и автор, как и его друзья, как и их машина. Она никогда не была для него бордовой. Она была для него цвета спелой вишни, или красного насыщенного вина. Мир автора был всегда другим. И наконец автор заметил своё вдохновение, образ, бросившийся в глаза только ему. Стоящий подле каких-то тёмных людей яркий кусочек жизни. Они хотят что-то сделать с ним. — Джинни дай биту и ещё одну сигарету. — спокойно поросился старший. — Конечно ваша умиротворённость. — с дьявоьской улыбкой произёс Хван — Идите внутрь, я вас догоню. — сказал Ли, на котором расплывалась кровавая ухмылка.       Автор с битой в своих искусных руках держит биту, а его губы сохраняют жизнь сигарете. Он направляется к тому лучику света, среди тьмы. Вот и та самая ночь решила коснутся дня. Паренёк упал на сырую от дождя землю. Лучик просил остановится, прекратить. Никто из них не слушал.       Искусные в своём деле руки занесли биту над головой, и сигарета была всё так же в потрескавшихся от холода губах. Бита, разрисованная в ромашки, одним взмахом мола убить, но стоили ли эти ублюдки того, чтобы ромашки окрасились в красный. Ответ прост — нет, ромашкам не стоит обретать красный оттенок в себе, он им совершенно не пойдёт. Лучик всё так же лежал, закрыв глаз и боясь чего-то. А автор, не став дожидаться одобрения, наслаждался работой. Тьма отступила, забрав с собой несколько тел. А солнечный мальчик поднял взгляд наверх, на своего спасителя.

***

      Лучик не плакал, он боялся, боялся то ли своего спасителя, то ли тьмы. Сам парень, до сих пор находился на земле, он был неподвижен словно великое древо, растущее только вширь. — Ромашка окрасилась в красный. Прости, это из-за меня. — сказал он, словно солнце на закате. — Ничего, когда-нибудь им бы пришлось бы лишиться самообладания, и потерять умиротворённость. — сказал творец, подающий руку солнцу, чтобы взойти вновь. — Я Хан, по имени Джисон, я тебе буду должен, а теперь извини, прекрасный незнакомец, мне нужно идти в бар, если составишь мне компанию, угощу тебя чем-нибудь. О, и как же тебя зовут? — Я Минхо.       Солнечный мальчик взял за руку автора сигаретной дамы и понёсся в бар. Внутри было ярко, будто всё цвета усилили раз в сто, громко играли незнакомые Ли песни. Этот шум мешал понять, что происходит вокруг. Но одно Минхо точно заметил, все эти цвета будет блёклыми, по сравнению с ним, с лучиком.       Его протаскивали вглубь. Он следовал за новым знакомым, ему было плевать на всё вокруг, его руку держи, настолько крепко и тепло, что владелец холодных рук растерялся. Барная стойка была менее красочной, но она выделялась антуражем, шины и столы, им не было места в неоновом мире клуба, но они смотрелись гармонично. Стойка состояла из скрипящих досок, накатавшихся новыми. Весь клуб, если присмотреться был вовсе не неоновым, а красочным, словно художник опрокинул банки с красками. Люди создавали что-то цветное, а работники создавали краски. — Эй, Хо, ты снова здесь? Как я рад тебя снова видеть, кто это с тобой, кого уже успел найти? — сказал работник бара, на бейдже было написано Крис, вот он, добрейший человек. — Крис, давно не виделись, я всё работал, и извини, поболтаем в следующий раз, сейчас я с новым другом. — резко и быстро ответил Хо. — Ха-ха, следующий раз, значит всё точно хорошо, может вы с «другом» хотите чего-нибудь выпить? — иронично сказал бармен. — Хан, что хочешь, я приму твоё угощение! — сказал спаситель, нежно улыбаясь в цвете красок.       Что-то изменилось в лице мальчишки, теперь он сам стал краской, он даже не думал, что это из-за улыбки, он просто не могу объяснить почему сердце забилось еле-еле. Оно просто остановилось на время, и захотела наверстать упущенное быстрым темпом. Голова лучика закружилась, стало жарко и сознание будто улетело.

***

      Его утро начиналось как обычно, легко и непринуждённо, скейт в руках, полуоткрытый рюкзак, кусок остатка бутерброда во рту, не зашнурованные конверсы, и ногти, накрашенные чёрным лаком. — Сони, ты взял с собой альбом? — Да пап. — недовольно отрезал Хан.       Его утро начиналось как обычно, внутренняя вражда, и катящийся скейт по неровной дороге. Каждое утро его скейт несётся в университет. Где его единственное спасение, незнакомый архитектор. Кто он? Как его зовут?        Его утро начиналось, как всегда, универ находится в 15 минутах от дома, ехать недалеко и быстро. Остатки бутерброда пропали, а лак с ногтя откололся. Шнурки волочились по земле. На шее болтались наушники, в которы на удивление ничего не играло, он боялся опоздать.       Каждое утро он сталкивается с неизвестным, покорившем его сердце. Нет, не так, его «музой», чей образ сохранялся в голове надолго. Его хотелось рисовать всегда и постоянно.       То же время что и всегда, он как обычно опаздывает, но где его образ воспоминаний. Он рухнул? Где тот самый архитектор, пьющий кофе в компании незнакомцев, где бордовая, словно вино машина, стоящая под окнами архитектурного факультета. — Опоздал — пронеслось в мыслях парня.       Медленно и расстроенно плелась фигура человека. Тёмная, словно грусть, она шла и шла, заражая всех своей негативностью. Но вот со спины кто-то налетает. Самое настоящее солнце, прогоняющее тьму. Веснушки были рассыпаны по его лицу, словно солнце крепко любя, целовало его каждый день. — Эй, Джисон, что плетёшься такой грустный, не увидел своего паренька на крыше? — весело сказало солнце. — Ликс, а вот кто тебя просил напоминать, не увидел, не вокруг же него вершиться весь мир. Пора и о себе подумать, не то, что ты. — Я, я вообще себя замечательно ощущаю, не знаю ничего, слышал что преподаватель Пак приглашал сегодня поработать кого-то с их курса. Говорил, что у парнишки нет дел, и что у него сегодня выходной. Не унывай, может ещё увидишь своего «мачо» — сказал было Ли Ёнбок, собираясь ехидно посмеяться, но его остановили ударом локтем в бок. — Не смешно, а вдруг там будет твоя пассия, как её там, Хван Йеджи. — Она, да не может быть. — расстроенно сказал Ликс, заворачивая за угол, всё ближе и ближе приближаясь к кабинету.       Они зашли в кабинет на свои места. Сердце юного мальчишки сжималось, или временами решило умирать. Оно билось чаще. Ожидал ли Хан чего-то — нет. Надеялся ли он видеть там паренька архитектора — о боже да! Как он хотел наблюдать за ним вблизи, не отрывая глаз.       Вот, вот он, тот самый момент «X», кто к ним придёт, кто же этот ученик. Все взоры были направлены на дверь, где появился ухоженный парень, в синих джинсах и жёлтым в фиолетовую полосочку кардигане.

***

      Класс его мечты закончился слишком быстро, два часа закончились, даже не начавшись. Конец предзнаменовало появление пассии Феликса. Невероятно красивой Хван Йеджи. Друг Хана успел узнать имя девушки год назад, но больше ничего, кроме всем известного факультета — архитектурный. Девушка пришла с кофе в руках, он явно был не для паренька, влюблённого в картинку её привлекательной внешности.       Она искристо улыбаясь протянула его юному архитектору, преподававшему им скульптуру. Сердце Джисона вновь замерло. Он не понимал от чего конкретно. От того, что увидел его музу с невероятно доброй улыбкой на лице, или от того, что улыбка была отдана не ему. — Старшекурсник Ли, а вы знакомы с преподавателем Паком? — А вы сейчас с кем-нибудь встречаетесь? — У вас есть свободное время на этой неделе? — Старшекурсник Ли, не хотите с нами пообедать? — Господин Ли, а вы будете у нас ещё вести что-нибудь?       спрашивали однокурсницы Хана и Ли, строя из себя милашек.       Хан отвернулся от той тошнотворной картины, посмотреть на своего лучшего друга. Лучик сразу засмеялся, увидев своё солнце, которое ратинов рот, смотрело на свою любовь и старшекурсника. У Ли Ёнбока случился приступ негодования. Джисон понял это сразу. Его возлюбленная принесла кофе такому красавцу, она явно вместе с ним, тут что-то не так. Казалось, у блондина сейчас взорвётся голова от мыслей.       Картина была и грустной, и смешной, его лучший друг не хотел смирится с тем, что его любовь принесла кофе её одногруппнику, а он сам не понимал чувств внутри себя. Он не хотел любить картинку. Он любил и влюблялся только в людей, знакомых ему. Брать себя в руки и подходить к нему самому не хочется, нельзя. А если больше никогда не будет возможности поговорить, а если больше никогда…       Преподаватель и оба старшекурсника ушли, возможность ушла, но на Хана снизошло вдохновение, перед ним пустой мольберт, мысленно на нём начинают играть краски. Намётки улыбки, такой тёплой и искренней. Улыбки, какую ему никогда не подарит он. Улыбки, такой светлой и недостижимой.

***

      Учёба длилась всегда одинаково, она была неспешна и ленива, но только до одного момента, до обеда, Солнце всегда давало о себе знать вновь и вновь, светя и призывая поесть. После долгожданного обеда была свободная деятельность, работа над личными проектами к сезонной выставке, и просто отдых, для тех, кто всё закончил.       Обед всегда был, но был разным, грустным, радостным, изящным или восхитительным. Всё зависело от компании двоих людей, то приходящих, то исчезающих. Два архитектора всегда не давали покоя.       Сегодня он был обычным, компания не появилась в их жизни вновь, всё в целом стало каким-то блёклым, как будто белила вылили на картину ночного города. Лишь свет из домов оставался единственным и маленьким признаком остатка жизни.       Время текло, словно река, без ветра, у него был поток, но не было скорости. Хан не хотел работать сегодня до самого вечера, сегодня на вечер были планы, он хотел познакомиться с новым местом в своей жизни, говорили, что там много разных интересных локаций.       Он, попрощавшись с другом, направился к выходу из здания. Вот парковая зона, лучик едет на скейте, в наушниках играет BeWhy «Red Carpet» под колёсиками меняется дорога, а снаружи меняются локации. Вот кофейня, а вот парк, вот место для курения, а вот место отдыха, гамаки, развешанные на деревьях, сейчас ещё тепло, можно лежать и читать, что-то рисовать. Вот и его, давно полюбившееся место, лестница, где по утрам он видит своего архитектора.       Скейт остановился. Толи он наехал на камень, то ли врезался в человека. Музыка остановилась. Наушники спали, Художник валяется где-то у подножья лестнице, а на вершине стоит он, смотря вдаль и говоря по телефону. Слышаться знакомый до мурашек голос. — Я не буду с тобой снова вместе, мы завершили отношения, нет, я их завершил, отстань от меня, не надо приезжать ко мне домой, мы с тобой теперь друг другу никто, даже не смей приближаться к моим друзьям, а особенно к Крису и Хванам, я ведь не шучу, и тоже умею показывать зубки. — Нет, я всё сказал, мы друг другу никто, и только попробуй явится ко мне в универ.       Он положил трубку, и злыми глазами посмотрел к самому подножью, где неловко на него смотрел странный паренёк, как посчитал Хан. Сейчас он просто уйдёт, или посмотрит так, чтобы у художника скрутило всё тело, и он почувствовал себя ничтожным. о нет, он спускался вниз. Секунды, минуты, сердце, оно вообще может замолчать. Он подал руку и улыбнулся. Человек, заставляющий его появляться в универе по своему желанию улыбнулся ему. Улыбнулся самой настоящей теплотой. — Будь осторожнее, когда катаешься, так можно и руку повредить. А без них в нашем универе, как хирургу без рук, нечего делать, кроме того, как балаболить. — Да, конечно, спасибо. — поднявшись, стесняясь, испытывая все чувства в мире, сказал Хан.       Архитектор ушёл, одарив мечтателя улыбкой, которая явно запомниться не только в памяти, но и на холсте.

***

      Вечер, ночь, поздний вечер, что происходило неизвестно. Джисон просто переодевался, он хотел найти вдохновение, курсовая до сих пор не доделана, к выставке он значится тоже не готов. Комната кажется пустой, хотя совершенна заполнена, она остаётся такой же пустой, тут нет её, картины матери, и одной скромной фотографии паренька в чёрном берете, где он обнимается с другим.       Его комната пуста, хоть в ней и бардак.       Его комната пуста, отец дома. Дом пустой, в нём нет людей, кроме него самого, если он является человеком.       Его комната пуста. Его дом пуст. Бездушная постройка, чёрный лак на ногтях, исцарапанные обои, гвозди, и аптечка в шкафу.       Джисон решил предупредить его отца, что тот пойдёт на ночёвку к его другу, чтобы доделать проект. Он стучит в дверь, нормы приличия выполнены. Её открывает недовольный мужчина. Из его команды проглядывает полураздетая женщина. — Сейчас, милая, уже иду! — говорит мужчина, и закрывает дверь. — Что тебе понадобилось, не ж то немого просто написать записку, или тебя ничему не учат, а? — Я хотел предупредить, что ухожу на ночь к дру… — мальчишка не успел закончить. Из губы текла кровь, щека вдруг заболела, будто её что-то ошпарило. — гу — вытирая кровь с губ, говорил он. — Вали, и не возвращайся до завтрашнего утра. — сказал человек, названный отцом.

***

      На улице холодно, кровь всё ещё шла, навесно уже в другом месте. От холода губы трескались, или он сам их искусал до боли. Улица пахла дождём и сыростью, холодные капли, падающие с тёмных небес, смывали красную рыску с губ мальчика.       Он всё ещё ребёнок, чью мать загубили другие люди. Он всё тоже дитя, чьё спасение решили убить нелюди.       Он едет на всё том же скейте, наушники молчат. Он не хочет уходить в свой мир, оттуда больно падать. Что будет происходить дальше, знают только полу развязанные конверсы, ноги толкают доску с колёсиками, всё меняется чередой событий и людей. Он забыл, как жить весело, некому его спасти. На этот раз он сам по себе. Он разучился надеяться.       Вывеска, свет, огни — ярко.       Место, что наполнено красками. Место, где люди, как правило, приносят цвета и вносят свои коррективы. Что его наполняет уверенностью войти. Что там может быть. Он открывает двери. Цветные люди, кричащий шум. Толпа.       Он начинает падать, голова кружиться, а сознательность отдаляться. Какая-то девушка подала парню руку. Он схватился за неё. — Эй, вы меня слышите, эй, парень.       Доносилось где-то в голове. — Да, спасибо, мне нужно выйти отсюда. -Конечно, пошли.       Она довела его до выхода, снова тоже самое чувство, толпа и музыка, что может быть хуже.       Он стоял под дождём, он боялся быть внутри. Он стоит и ничего не слышит, но видит свет от какой-то машины. Хан падает. Его толкают. Его тело лежит на земле. Он снова кусают губы. Снова пошла кровь. Ничего не меняется. Его снова хотят избить. — Это только что флиртовал с моей девушкой, а? — Художника пинают в туловище, и так неграмотно прорисованное. — Ты, тебя спрашивают? — говорит какой-то другой человек. Художника вновь пинают, во всё тоже не идеально туловище. — Отвечай, когда с тобой говорят — сказал кто-то ещё, но художник не слышал. Он смотрел вперёд, на фоне машинных фар, к нему кто-то приближался, неужели снова избить.       Кровь, смесь тромбоцитов, лейкоцитов и эритроцитов. Кровь, где каждый компонент нужен, без чего-то одного, иммунитет умирает. На лицо попала капля красной ткани, не его собственной. Его не бьют, его защищают.       Хан поворачивается к спасителю. Он видит всё тот же, уже до боли знакомый кардиган, но что-то изминелось. Аксессуары. Чёрный берет на голове, и бита, с узором в ромашки. Ромашки окрасились в красный.