Через годы, через расстояния

Штольман еще раз полюбовался на Чудную Сказку — весьма необычные анютины глазки, напоминавшие бабочек, которые купил для Анны в лавке Листьева. Поскольку жены не оказалось дома, он решил не откладывать изучение корреспонденции, врученной ему начальником почтового отделения. Он извлек из саквояжа письмо и бандероль и осторожно положил их на стол в гостиной, отодвинув немного в сторону горшок с цветами, который ранее разместил в центре. Затем очень внимательно осмотрел конверт и пакет и прощупал их. Бандероль уже не казалась ему такой тяжелой, как тогда, когда он был вынужден неловко взять ее у Печкина, держа той же рукой трость. Она была пухлой и, судя по ощущениям пальцев, содержала стопку бумаги. В тонком конверте были лист или два. Яков Платонович поднес конверт к окну и посмотрел его на свет, ничего подозрительного в нем видно не было. Он решился вскрыть письмо незнакомого ему А.А. Дитерихса и очень аккуратно разрезал конверт ножом для бумаг, который взял из верхнего ящика комода. В конверте оказалось два листа бумаги, написанных, как и адрес получателя и отправителя, довольно крупными округлыми буквами. Яков повесил пиджак на спинку стула и взялся чтение послания.

Любезнейший Яков Платонович!

Я осмелилась побеспокоить Вас, поскольку являюсь в некотором роде Вашей родственницей. Моя матушка Аполлинария Ильинична была замужем за Павлом Яковлевичем Штольманом, отцом Платона Павловича, который считался Вашим родителем. После кончины Вашей матушки Екатерины Владимировны мы с моим мужем Рихардом, зная, что Платон не питал к Вам никаких теплых чувств, умоляли его отдать Вас нам на воспитание. За много лет до этого наше единственное дитя отправилось на небеса, едва научившись говорить, а других деток Господь нам не дал. Мы питали надежду, что Платон согласится, чтобы мы забрали Вас, коли ему самому мальчик был не нужен, но он отказал нам решительно и грубо. Более того, он категорически запретил нам навещать Вас, как ранее сделал это относительно Катерины. Больше мы никогда не видели ни его, ни Вас. Спустя года три-четыре мы получили короткое письмо, в котором Платон сообщил, что Яков умер в пансионе от какой-то болезни, а он продал усадьбу и посему просил не беспокоить ее новых владельцев и не искать его самого. О продаже усадьбы мне немного позже написала моя подруга, Платон отказал в сделке ее отцу, который давал за нее справедливую цену, и продал постороннему господину. Поскольку усадьба была на самом деле продана, у меня не возникло ни малейшего сомнения, что трагическое известие о том, что несчастного мальчика более нет на этом свете, было правдой. Мы с мужем оплакали Яшу, которому Господь отмерил так мало, и в течение почти тридцати лет я ставила свечку за упокой его невинной души. А недавно моя приятельница, не раз слышавшая от меня фамилию Штольман, привезла ошеломительную новость, узнанную из газеты, которую ей в поезде любезно одолжил попутчик, севший в вагон в Затонске, куда он приезжал по торговым делам. В газете была статья о Якове Платоновиче Штольмане, служившем в уездной полиции и оказавшемся незаконным сыном князя, фамилии которого моя знакомая не запомнила. Но я и так знала о каком князе шла речь — о Дмитрии Ливене, с которым у Екатерины Ридигер была взаимная любовь, и от которого она родила сына Якова, состоя в браке, заключенном по принуждению, с моим сводным братом Платоном Штольманом. После того, как мне стало известно, что Вы живы, я не могла не написать Вам. Но поскольку я чувствую, что самой мне уже немного осталось, я решила не ограничиваться коротким письмом, а, не откладывая на потом, записать для Вас то, о чем Вы не знаете, про Платона и семью Штольманов, Вашу матушку и князя, а также про то, о чем Вы вряд ли помните. Заметки мои будут сумбурными, уж не обессудьте, что будет приходить на ум, то и буду записывать. Сама я была свидетельницей или участницей лишь некоторых событий и многое узнала от моего отчима, от Платона, от знакомых и прислуги. Все, о чем я Вам поведаю, является правдой, но, к сожалению, далеко не всегда приятной. Я намеренно решила послать свои записи отдельным письмом. Если Вы сочтете, что Вам не нужно знать о таком прошлом, то проще всего будет, не открывая пакет, выбросить или сжечь его. Если же Вы решите, что Вам необходимо знать о том, что происходило, надеюсь, у Вас хватит терпения и самообладания прочесть все. С истинным к Вам почтением, Ариадна Андреевна Дитерихс, в девичестве Добрынина Якову вдруг стало душно, закружилась голова, и на секунду потемнело в глазах. Он выпустил из рук письмо и схватился руками спинку стула, около которого стоял, чтобы иметь какую-то опору. Немного придя в себя, он сел на диван и провел рукой по холодному, потному лбу. Должно быть, он чувствовал себя и выглядел не намного лучше, чем Павел, через которого накануне говорил дух Александра II. Хорошо, что Анны не было рядом, а то бы она сошла с ума от беспокойства и за него. Он ослабил галстук и расстегнул ворот рубашки. А затем взглянул на письмо, которое лежало на полу, в одном-двух шагах от него. У него была тетка?!! Тетя!!! Пусть и не родная, а приходившаяся сводной сестрой его официальному отцу. Родственница, которая хотела забрать его себе после смерти матушки. И которой Платон Штольман не отдал ненужного ему сына жены от князя. Вероятно, потому, что ему было выгодно оставить мальчика у себя — князь Ливен давал ему деньги на содержание сына и расходы, связанные с домом, пока он оставался в нем. С отъездом сына в пансион в Петербург поступления от князя прекратились, и Штольман через какое-то время продал усадьбу, видимо, более не в состоянии содержать ее. А чтобы его сводная сестра не разыскивала мальчика, солгал ей о том, что тот умер. Возможно, он опасался, что наружу могла выйти правда о том, что настоящим отцом его сына являлся князь Ливен, а сам он был никем иным как рогоносцем. Такая дурная слава Платону Павловичу была определенно не нужна… А раз уж он объявил своим родственникам сына умершим, он не мог ездить к нему в Петербург… даже если бы когда-то у него проснулась совесть и желание его увидеть… Яков подумал, что у него могла бы быть совершенно другая жизнь — с Дитерихсами. Ему не пришлось бы столько лет быть одному, без семьи — под присмотром гувернера в усадьбе в Вайваре, в пансионе в Петербурге, в Училище правоведения… в жизни в целом… до того момента, пока в ней не появилась Анна… Он мог бы стать совершенно другим человеком… Да, другим, но каким? Безусловно, не таким застегнутым на все пуговицы, с осторожностью относившимся к людям, имевшим опасения… снова быть брошенным или преданным… Он мог стать открытым, задорным, легко относившимся к жизни и людям человеком… Или? Или же из-за обрушившейся на него отеческой любви и заботы потерявших единственного ребенка Дитерихсов — избалованным, своевольным, манипулирующим окружающими и использующим их в своих целях… каким стал его дед Александр Николаевич, которому все позволяли родители, поскольку первый их сын умер во младенчестве, а на второго, появившегося после этого трагического события, они, как говорится, молились… Или же и вовсе сборищем всевозможных пороков, как Гришка, которому во всем потакала его мать, любившая одного его изо всех пятерых сыновей… Ведь, судя по всему, у него была предрасположенность и к крепким напиткам, и к безрассудной игре в карты, а проявления его горячей натуры не раз приводили к неприятностям, а то и бедам… Что, если бы Дитерихсы сквозь пальцы смотрели на пьянство приемного сына, покрывали его картежные долги и улаживали его конфликты… А он, не делая из этого никаких выводов, продолжал подобный образ жизни, все больше превращаясь в никчемное, порочное существо… Даже если бы последнего не произошло, он вряд ли бы стал цельным, сильным духом человеком, каким сделала его нелегкая судьба… И уж точно он никогда бы не стал полицейским следователям, что составляло смысл его жизни, поскольку у Дитерихсов не было бы возможности устроить его в Императорское училище правоведения, одно из лучших учебных заведений Империи, какая была у тайно любившего своего сына князя Ливена… Он никогда бы не попал в Затонск… и никогда бы не встретил Анну, его Анну… если бы стал приемным сыном Дитерихсов, а не жил той жизнью, что была ему уготована… За размышлениями Яков не заметил, как ему стало легче. Он нагнулся и поднял с пола письмо. Письмо, которое могло быть… началом его странствия… через годы и расстояния… Он обратился к своему вчерашнему воспоминанию о чаевничании с матушкой в саду, пришедшем к нему во время катания с Анной на лодке, когда он ощутил запах шиповника. И предположил, что дамой, навестившей ее, могла быть Ариадна Дитерихс.