Через годы, через расстояния

Яков без колебаний решил, что ему необходимо знать все, чем хотела поделиться с ним Ариадна Андреевна. Он понимал, что какие-то подробности будут для него интересны и даже приятны, но другие расстроят его, приведут в негодование или даже ярость. Но он не хотел оставаться в неведении. Кроме как из писем Ариадны он не мог узнать о прошлом, о романе матушки и князя Ливена и ее браке с Платоном Штольманом. Он посчитал, что читать воспоминания Ариадны Дитерихс лучше сидя… и с подручным средством, которое могло бы помочь ему быстрее справиться с… потрясениями, если таковые еще будут… А то, кто знает, какие еще новости предстоит ему узнать… Он сходил за стоявшим в кухонном буфете графином коньяка, который сам уже давненько не пил, но которым отпаивал накануне полуживого Павла. Графин и стопку он поставил на стол в гостиной. Коньяк он решил не наливать… пока ему не покажется, что без этого никак не обойтись. Все же он надеялся, что он сможет справиться сам, без помощи крепкого напитка… Яков распечатал пухлую маркированную бандероль. В ней оказалась пачка листов бумаги, которые были свернуты пополам, но не вся стопка целиком, а по два-три листа вместе. Листы были пронумерованы. Он взял верхние, те, на которых в углу стояла цифра 1, развернул их и устроился на стуле, за который держался, когда ранее ему стало дурно.

Любезный Яков Платонович!

Поскольку Вы решились читать мои воспоминания, полагаю, что могу сказать без всякого преувеличения, что Вы выросли в сильного по натуре, стойкого и мужественного мужчину, который не страшится узнать то, что могло бы расстроить его, привести в уныние или же вызвать гнев и возмущение. Признаюсь, в моих записях будут некоторые моменты, от которых может разрываться сердце или же появиться желание крушить все вокруг. Но, несомненно, будут и приятные, светлые подробности, которые, как мне хотелось бы, стали бы бальзамом для Вашего сердца. Надеюсь, что Вы не сочтете непозволительной фамильярностью мое горячее желание считать Вас моим племянником, хоть между нами и нет родства как такового. И простите мне такую неслыханную дерзость как обращение к Вам просто по имени. Дело в том, что для меня Вы все еще тот же шестилетний мальчик, которого я видела в последний раз. Я представляю, как Вы выглядите, раз Вы пошли внешностью в Его Сиятельство, полагаю, что во взрослом возрасте стали очень походить на него. Но мне трудно соединить образ мужчины, похожего на князя, с тем мальчиком, которого я знала тридцать лет назад. Поэтому Вы для меня все еще Яков, а не Яков Платонович. Яков, Вы, должно быть, не можете представить, как я была счастлива узнать, что Вы живы. Мой муж Рихард радовался бы вместе со мной, если бы дожил до этого поистине благословенного дня. Я проплакала от счастья несколько дней и, когда мои глаза, больше не застилаемые слезами, стали снова видеть, решила известить Вас о своем существовании и рассказать Вам о событиях прошлого. Но до того, как взяться за перо и бумагу, я отправилась в церковь и впервые за три десятка лет поставила свечку за Ваше здравие и поблагодарила Господа за то, что он совершил чудо — дал мне весть о том, что уберег мальчика, которого я не чаяла увидеть на этом свете. Мой рассказ я хочу начать с того, как получилось, что мы с Платоном Штольманом оказалась сводными братом и сестрой. Моя матушка Аполлинария Ильинична, ее обычно звали Полиной, вторым браком была замужем за Павлом Яковлевичем Штольманом. Мои родители оба были из обедневших дворян. Отец погиб, едва мне исполнилось три, я не помнила его и знала только по рассказам матушки. После его смерти матушке пришлось зарабатывать на жизнь своими умениями. Она поступила в лавку к портному, где занималась шитьем, которое у нее всегда хорошо получалось. Там же она познакомилась с Павлом Штольманом, он заказывал кое-что из одежды для себя и сына. Когда они обвенчались, мне шел седьмой год, а Платону было десять. Маменька Платона, которую он безмерно любил, умерла, когда ему было восемь, и он прекрасно помнил ее, оттого и отнесся к новому браку отца с неприязнью. Мои родители мечтали о сыне, но у них успела родиться только я. Полагаю, матушка надеялась, что в новом замужестве у нее мог появиться сын, и, возможно, не один, но по какой-то причине детей в нем не родилось. Она была очень расположена к пасынку с самого начала, пыталась завоевать его благосклонность, но Платон был настроен враждебно. Он неоднократно выговаривал отцу, что тот совсем забыл его маменьку и привел в их дом чужую женщину, да еще с девчонкой. И я не припомню, чтобы он был наказан за подобную дерзость. Как матушка ни старалась, Платон так и не принял ее как родительницу. Со временем он лишь в какой-то мере смирился с ее присутствием, как и с моим. Матушка называла меня Ариша или Арина, а когда журила за что-то, то Ариадна Андреевна. Услышав мое полное имя в первый раз, Платон заявил, что Ариадна — имя для девочки из благородной семьи, а не дочки швеи, для той годится только Арина. Павел Яковлевич тогда осадил его и сказал, что в стесненных обстоятельствах и дворянам, как Полине Ильиничне, бывает, приходится зарабатывать себе на жизнь, выполняя работу, которая, как говорится, не по чину. Никто не желает себе такой доли, но всякий честный труд лучше небогоугодных деяний вроде воровства и должен быть уважаем. Наши отношения с Платоном были, если можно так назвать, сложными. Он никогда не считал меня своей сестрой. Для него я была только дочерью «этой женщины». Будучи единственным любимым ребенком в семье, Платон привык, что все внимание и ласка родных доставались ему. Он очень ревниво относился к тому, что его отец привечал меня. Особенно его сердило, когда Павел Яковлевич стал иногда называть меня дочкой, а я обращаться к отчиму батюшка, ведь он был добр ко мне. Платон был против какого-либо сближения своего отца со мной, говоря, что у того есть только сын. Злясь, Платон не уросил, не кричал, он высказывал свои претензии, притом тоном взрослого человека. И часто получал то, что требовал. Отец во многом потакал ему, скорее всего, просто не желая еще больше обострять ситуацию. Справедливости ради, Платон не бил меня, не издевался надо мной, не пытался свалить на меня вину или выставить в дурном свете. Он просто часто делал вид, что меня не существует. А мне хотелось иметь компанию. Из соседских детей моего возраста была только дочь владельцев мызы Лангенхоф Ферзенов Эльфрида, которую родные звали Фридль. Ферзены были одними из наиболее состоятельных помещиков в Вайваре, но они не проживали на мызе постоянно, они делили время между Лангенхофом и поместьем в Лифляндии. Когда они находились в Вайваре, мы с Эльфридой проводили вместе много времени, в основном у них в усадьбе, мы вместе играли, гуляли — в Лангенхофе был прекрасный сад с прудом. По настоянию Ферзенов я даже обучалась на пару с Фридль у ее гувернантки, так как своей у меня не было. В отсутствие Ферзенов меня учила матушка, чему могла, а к Платону несколько лет приходил сын владельцев соседней усадьбы, весьма образованный молодой человек. Друзей у Платона в детстве не было, а вот мне Эльфрида стала хорошей подругой. Уж не обессудьте, я буду упоминать и ее в своих воспоминаниях. Яков, позвольте мне за этом закончить сегодняшнюю запись, завтра я продолжу свой рассказ, а сейчас я должна отдохнуть. Все же описывать былое, как оказалось, не такое уж простое дело, тем более, когда вместе с этим словно проживаешь это вновь. Яков свернул оба листа и отложил их в сторону. В первом отрывке воспоминаний тетки Ариадны — он сам того не заметил, как назвал ее так про себя, слава Богу, не было ничего, что могло бы сильно огорчить его. Но было то, что в чем-то объясняло характер Платона Павловича. Он был единственным любимым ребенком у своих родителей, рано потерял мать и неимоверно ревновал отца к его новой жене и ее дочери. А Павел Яковлевич, видимо, жалея своего сына, оставшегося без любящей маменьки, не мог найти в себе решимости поставить его на место и не сумел добиться у него уважения ко второй жене и если не братского, то хотя бы простого доброго отношения к сводной сестре, что до сих пор не отпускало Ариадну. Он посмотрел на графин с коньяком — при прочтении первых страниц мемуаров коньяк ему, к счастью, не понадобился. Якову очень хотелось надеяться на то, что у него не появится повода прикасаться к нему, но Ариадна Андреевна предупредила его, что в ее воспоминаниях будет… разное… И чтобы избежать возможного соблазна, он переставил графин на другой край стола, за горшок с цветами, который теперь почти полностью скрывал его.