Весь интернет знает

Сугуру Гето и Сатору Годжо не могли быть вместе. Проблема была в том, что Гето обреченно знал это с самого начала, а Годжо упрямо верил в обратное до самого конца.

***

      Осень была любимым временем года Сугуру: тонны домашнего задания, которое можно выполнять всю ночь в молчаливой компании кружки горького черного кофе, разбавленного кислым апельсиновым соком, и старых накладных наушников, в которых одна за другой играли некачественные демо-версии записанных Годжо песен.       Гето любил первое, а второе скорее был вынужден терпеть, но вместе эти две обязательные мелочи его перетекающего в ночь вечера создавали какую-то странно-идеальную комбинацию. Приглушенный свет горел лишь в углу комнаты, где стоял единственный на троих письменный стол. Соседи Гето по комнате, Нанами и Хаибара, уже давно крепко спали под одеялами с детскими рисунками и в дурацких масках для сна. Одной ногой Сугуру достаточно тихо, чтобы не разбудить друзей, отбивал такт удивительно зажигательной мелодии, играющей в его наушниках; рядом лежала его небрежно распахнутая книга, по которой надо было написать реферат еще неделю назад, и ее страницы за это время уже безобразно помялись в беспорядке рюкзака; кофе в кружке должен был скоро закончиться.       Пора уже было выйти на балкон покурить, ведь зависимость тоже никогда не закрывала глаз.       Именно там, на обычно закрытой крыше общежития, где любому желающему увидеть нечто прекрасное открывался потрясающий вид на ночной Токио, Гето так банально чувствовал себя живым: маленький человек в большом лесу небоскребов, где бесконечный свет города отражался в рваных облаках, затмевая звезды. Пушистые макушки деревьев путались в осеннем тумане, сигарета постоянно загоралась и тухла в замерзших пальцах, а холодный ветер околачивался где-то рядом, унося с собой едкий дым.       И когда Гето выкинул окурок и собирался вернуться к реферату, что делать, конечно, не хотелось, на его телефон пришло одно-единственное короткое сообщение:       «я приехал. жду внизу»       И Гето усмехнулся с непонятным облегчением, а потом тяжело вздохнул. Как и бесчисленное количество раз до этого, он молча зашел обратно в комнату, взял со спинки стула свою потертую куртку, закрыл ноутбук и выключил настольную лампу, а затем бесшумно растворился за дверью. Над заправленной кроватью Гето в такие ночи будто появлялась неоновая табличка с вопросом: «Опять?..», и он всегда делал вид, что не замечает ее.       Таковы были правила.

***

      Годжо Сатору не жил в общежитии.       Для этого он водил слишком крутую машину, почти никогда не снимал свои черные круглые очки, которых у него было как минимум пар десять, и от него всегда пахло невообразимой смесью хлопка и грейпфрута, которая стабильно сносила Гето крышу, а еще на его банковской карточке нули шли красивой дорожкой от минус-бесконечности к плюс-бесконечности.       Сугуру раздражали деньги Сатору: то ли потому, что у него самого их никогда не было и не могло бы быть так много, то ли потому, что они не составляли основу его самобытной личности. Годжо мог снять дорогие очки, испачкать дорогую рубашку, переехать жить в маленький домик в деревушке на окраине Японии и все равно остаться собой.       На улице пахло сыростью, опавшими листьями и бензином. Охранник даже не удостоился обратить внимание на Гето и просто продолжил залипать в телефоне: в стекле входных дверей общежития рассмотреть черный спорткар Годжо с непорядочно большими черными дисками, который сновал здесь ежедневно, будто личное такси одного из студентов, можно было за километр. От одного вида этой машины пасло хрустом бесполезно-пафосно вложенных миллионов йен и дорогой натуральной кожей, которой был обит салон; красный свет фар рассеивался в тумане полупрозрачной лужей крови.       Сугуру тяжело вздохнул. Эти их ночные встречи были полны странного предчувствия, будто вдвоем с Годжо они все это время беспечно ходили по стеклянному мосту и тот под их ногами уже неумолимо покрывался паутиной трещин, предупреждая, что любой шаг может стать последним.       Гето не боялся осколков, но знал, что шрамы от них на его теле никогда не смогут зажить до конца, а вот чертов Сатору сможет запросто оплатить себе лазерную шлифовку: он был богат, его отец был богат, его дед был богат. Разбитое сердце? Деньги могли с легкостью его склеить и еще дать гарантию сверху.       Однако то была очередная полночь, когда будущего не существовало и у них на двоих было лишь общее настоящее. Годжо стоял, оперевшись на бампер и скрестив руки на груди, и все в его позе выражало уверенность, присущую только богатым от рождения людям. Дыхание срывалось с его идеального рта такими же идеальными клубками пара, голова была наклонена чуть в сторону, пока он беззастенчиво глядел на Гето, нарочито медленно приближающегося к его машине. Пронзительный взгляд голубых глаз скрывали неотъемлемые от образа Сатору очки; из сверкающей воском машины были слышны какие-то отвратительнейшие электронные биты. Вдалеке, за частным сектором, где стояло здание общежития, мерцали неоновые вывески, похожие на карамельные леденцы, и постоянно менялись рекламные баннеры. Большой город никогда не спал.       Гето мельком огляделся по сторонам перед тем, как подойти к Годжо вплотную.       — Вот это скорость, — присвистнул Годжо, немного опуская очки на переносице, чтобы взглянуть Сугуру в глаза, и от этого взгляда все внутри него перевернулось. — Будешь потом рассказывать мне, что не сидишь и не ждешь моих сообщений?       Годжо посмотрел на часы у себя на запястье. Гето знал, что на те деньги, за которые они были куплены, ему можно было прожить как минимум год, а как максимум — всю жизнь, если провести ее остаток весьма аскетично.       — Не прошло и пяти минут, — сказал Годжо, дергая запястьем в сторону Гето, — а ты уже тут как тут.       Годжо очень любил растягивать слова, превращая их в длинную сахарную жвачку. Его голос был немного хриплым и одновременно звонким.       Этот человек ворвался в жизнь Гето только для того, чтобы стать живым свидетельством сочетаний несочетаемого.       Гето с наигранным возмущением выгнул бровь в ответ и закатил глаза.       — Я оставил недоделанный реферат по литературе и в любой момент могу к нему вернуться, если ты и дальше планируешь раздражать меня.       — Брось, Сугуру. Ты же знаешь, что папочка Яга тебе и так все-все простит, ведь ты его любимчик. А уж я никогда не буду раздражать тебя по-настоящему.       В этом была капля лжи. Гето хотел, чтобы Годжо его раздражал, но его раздражало только то, что это оказалось невозможным на практике. Гето очень хотел бы ходить по коридорам колледжа и презирать его, обсуждать с Секо его вечно идеальные ответы на занятиях и его идеально сидящие и дорогие белые рубашки, но вместо этого он влюблялся.       Влюблялся в того, кто не был предназначен для такого человека, как Сугуру Гето.       — А ты настолько жить без меня не можешь, что через весь город тащишься сюда посреди ночи? — провокационно спросил Гето, открывая дверь машины и закидывая туда свою куртку.       Они стояли достаточно близко друг к другу, чтобы Сугуру даже сквозь пропитанный тяжестью тумана ночной воздух ощутил горечь грейпфрута, которой пахла шея Сатору. Он хотел уткнуться в нее носом и сделать глубокий-глубокий вдох, но сказал себе потерпеть. Этому наглецу нельзя было давать все сразу.       А еще их могли увидеть.       Годжо усмехнулся и согласно закивал головой.       — Я просто представляю тебя в одной комнате с двумя другими мужчинами и начинаю сходить с ума от ревности.       — Не все могут позволить себе жить в собственной квартире, как это делаешь ты, разбалованный придурок.       — Согласен. Мой косяк. Я мог бы переехать к вам. Спать в твоей кровати, просыпаться с тобой по утрам, делать на вашей кухне с тараканами тебе кофе в постель…       — Боже мой. Лучше помолчи. И там нет тараканов.       Гето отвел глаза в сторону: Годжо не раз предлагал ему переехать, да так, что однажды предложение напоминало больше открытую мольбу на коленях, но Сугуру всегда уверенно отказывался. Он бы никогда в жизни не смог жить за чужой счет или купаться в чужих деньгах, а Годжо мог бы обеспечить ему не просто бассейн — это был бы целый океан.       Квартира в небоскребе в центре Токио, где жил Сатору, была бы Гето не по карману, даже если бы он смог поступиться принципами и платить какую-нибудь десятую долю от суммы.       Не то чтобы он не хотел каждое утро просыпаться и видеть Сатору, но мечты должны были оставаться мечтами. Выше головы не прыгнешь.       Годжо резко перехватил руку, которой Гето хотел поправить очки на его лице, и прижал к своей щеке.       — Холодные и воняют сигаретами, — констатировал он, но все равно аккуратно коснулся ладони губами, и Сугуру растаял, как и всегда.

***

      Они, превышая все допустимые скоростные ограничения, приехали на окраину города, где располагался небольшой и дешевый отель. Он представлял собой довольно странное, даже неприятное зрелище: несколько неказистых домиков с облупленной краской на стенах и деревянными дверьми, которые в этом необъятном мире технологий еще открывались обыкновенным ключом. Их неизменно встретил странный взгляд работника рецепции, счет, разделенный на двоих (правило), купленное Годжо дешевое саке (не потому, что он не мог себе позволить другое, а потому что для Гето это тоже было правилом), и запах сосновых шишек, смешанный с застарелой пылью.       Именно в этих стенах был их первый раз, и поэтому Сугуру с Сатору нравилось туда возвращаться: время там будто представляло собой бесконечно повторяющийся цикл, а не прямую линию в никуда. Гето с ужасом подумал, что повторение одного и того же для него ощущается комфортнее и проще, чем изменчивость событий и движение вперед. Он был из тех, кто зацикливался на людях и цеплялся за прошлое, и это удручало.       Годжо уже то ли сходил с ума от желания, то ли просто нервничал: у него аж руки тряслись, пока он пытался вставить ключ в замок.       Гето оглядывался по сторонам: еще по дороге ему показалось, что за ними хвостом ехала машина папарацци, потому что дрянные (по доброму мнению Сугуру) песенки Годжо набирали неплохую популярность, и им уже начинала интересоваться публика, которой точно не нужен был ничего не представляющий из себя парень рядом с восходящей звездой.       Но вокруг было чисто: только песня ночи, состоящая из отдаленных звуков сирен и рева мотоциклов.       Уже за дверью номера, еще даже не потрудившись включить свет, Годжо резко прижал Гето к себе одним рывком, тут же зарылся носом в его волосы и ненасытно вдохнул. Очки слетели с лица Сатору и шлепнулись на пол с неприятным звуком, но он даже не обратил на это внимания. Когда они были вместе, существовало лишь настоящее.       — Я скучал по тебе, — хрипло прошептал Годжо, пока его рука плавно поглаживала Гето спину.       — Мы не виделись два дня, Сатору, — сказал Сугуру, потому что сказать «Я тоже скучал» было бы слишком скучно.       — Ой, будто ты не знаешь, — Годжо потянул за резинку, которой были затянуты непослушные волосы Гето, и те тут же рассыпались по его плечам, — что я начинаю скучать по тебе сразу же, как только ты уходишь.       Сугуру хохотнул. Слышать это было и приторно, и приятно одновременно.       — Кошмар. Потом ты поешь такую же ерунду в своих песнях, и твои фанатки примеряют ее на себя, как какое-то новое платье, — Гето изобразил женский голос: — «Смотрите. Годжо Сатору скучает именно по мне».       — Хочешь, напишу тебе отдельную, личную песню? — Годжо обнял Гето одной рукой за шею, а другой стал играться с непослушными прядями его волос. — Так и будет называться: «Сугуру Гето». И все будут знать, кому я ее спел. Кому я, между прочим, всегда пою, — Годжо сделал театральную паузу. — Только тебе.       — Тогда я напишу книгу, где главного героя будут звать Сатору Годжо, и безжалостно убью его в конце, — проворчал Гето. — И весь мир будет знать, кому я ее написал.       — Ты правда угрожаешь мне тем, что напишешь про меня книгу? Это же такая честь, Сугуру. Предупреди меня заранее.       — Боже, ты невыносим.       Разговоры утомляли. Всегда был риск свернуть не туда, но Сугуру и так успешно проворачивал это у себя в голове: вечный фоновый шум сомнений и страхов, который он никак не мог заглушить.       Поэтому Гето грубо взял Годжо за шиворот майки и, прижав его к стене с глухим звуком, затянул в долгожданный поцелуй.       Когда их губы только-только столкнулись, нахальная улыбка расцвела на лице Сатору, а его ладони аккуратно обхватили запястья Сугуру. «Не отпускай, — говорили его мягкие движения, — никогда не отпускай меня».       Он отпустит тебя сам, когда придет время.       В их поцелуях уже давно не было нежности первых разов или недавней подростковой неловкости: они уже не были детьми, но, с другой стороны, еще и не были до конца взрослыми. Опытом или количеством партнеров оба не могли похвастаться, но друг друга знали скрупулезно, наизусть: язык тела, форму губ, шероховатость языка. Гето знал, что губы Годжо на вкус — мята и терпкая соль Тихого океана, а Годжо знал, что губы Гето — манящий горький кофе и дешевый табак. У Годжо они — мягкие и податливые, будто сладкая вата, а у Гето они по-осеннему сухие, но совершенно ненасытные.       Ничего не менялось, но это и не надоедало.       Целовать, касаться, целовать, касаться.       Никто не должен знать.       Гето прижался к Годжо еще ближе: так, чтобы его колено по-хозяйски оказалось между ног Сатору. Белобрысый затылок случайно задел выключатель, и комната озарилась тусклым светом одинокой лампочки, висевшей только над дверью, но так стало даже лучше: глаза обоих нуждались друг в друге.       Между ними было много других нужд: например, остервенело целовать губы, невесомо касаться плеч, предплечий и ладоней, беспорядочно переплетать пальцы и снова отпускать их, будто навсегда. Годжо был создан божеством, Гето был создан демоном, и он думал об этом каждый раз, когда касался шеи Сатору губами или носом и чувствовал этот чертов запах грейпфрута.       Сугуру тут же видел перед глазами яркую картину, где они вдвоем лежат на пляже и потягивают цитрусовые коктейли из длинных ярких трубочек в виде зонтиков, а вокруг — лишь океан и песок их личного острова; где не существует таких понятий, как деньги, слава, власть, папарацци и чужое мнение; где родители Гето даже не знают номера его телефона, а бесконечно богатый отец Годжо не может на него повлиять.       Он уйдет. Ты уйдешь.       Сугуру неосторожно прикусил кожу на шее Сатору, потом широко и влажно провел по ней языком вверх, к подбородку, чувствуя каждый судорожный выдох, проходящий через глотку Годжо, а затем укусил еще сильнее предыдущего, стремясь оставить багровый след: лишь иллюзия настоящего обладания, просто бесполезная попытка. Засосы на шее Сатору все равно загримируют или закроют высоким воротом рубашки.       Никто и не узнает, но тебе хочется, так хочется, чтобы они все, мать твою, знали.       Годжо дышал рвано и нетерпеливо: с прекрасной сквозящей хрипотцой, от которой в штанах Гето уже становилось очень, очень тесно. Молния на его джинсах безжалостно давила на налившийся кровью член, и длинные пальцы Сатору, которые пробрались к его паху и через плотную ткань медленными движениями поглаживали головку, лишь ухудшали ситуацию. Коленом Сугуру чувствовал стояк Годжо; он любил знать, что Годжо хочет его так же сильно, и это всегда только усиливало его и так безграничное желание.       Годжо мог выбрать любого человека, и тот, в независимости от пола, раздвинул бы перед ним ноги, но выбрал он Гето.       Разница между ними была в том, что Годжо об этом даже не думал.       Они незаметно и почти вслепую переместились к ненадежной на вид кровати, попутно стягивая друг с друга все мешающие страсти элементы одежды: в сторону полетела толстовка, майка, джинсы. Кроссовки обоих небрежно валялись на входе.       — Стой, — внезапно выпалил Сатору севшим голосом. Он лежал на спине, опираясь на локти, и его раскрасневшиеся щеки очень контрастировали с голубизной глаз и белыми волосами. Годжо аккуратно остановил руку Гето, которая тянулась к его трусам, на тонкой ткани которых уже виднелось влажное пятно от предсемени, и очень серьезно продолжил, внимательно глядя в глаза Сугуру: — Что с тобой?       Сугуру замер и удивленно заморгал, приподнимаясь на руках сбоку от Годжо. Волосы липли ко лбу и мешали ему нормально видеть.       — Кажется, мы собирались заняться сексом?       — Да, но ты сейчас думаешь не об этом. Я это чувствую.       — Ты на ходу придумываешь дебильные отмазки, чтобы не спать со мной?       — Придурок. Ты знаешь, о чем я.       Годжо тут же резко повернулся и повалил Гето на спину. Его глаза горели синим пламенем.       — Я чувствую все твои мысли, — голос Сатору перешел на возбужденный шепот. Он навис над Гето, придавив того своим весом к кровати и зажав его запястья обеими руками. Их горячие лбы соприкоснулись, сбитые вздохи смешались в одно горячее дыхание. Годжо немного вильнул бедрами, чтобы потереться пахом о пах Сугуру, и тот не смог не выгнуться в ответ, попутно раздвигая ноги. Трусы мешали — мысленно Гето проклял сам факт их существования.       Годжо прильнул к губам Гето с медленным поцелуем: дразняще обхватил верхнюю губу, немного оттягивая ее на себя, а потом так же лениво сместился к нижней. Его язык провел мокрую линию между уголками сухих губ Сугуру, немного задев зубы.       — Я чувствую их вкус, — Годжо впечатал каждое свое слово в рот Гето. Тот в ответ лишь глухо зашипел.       Одна рука Сатору длинным движением скользнула прямо между их разгоряченными телами, и его ладонь нетерпеливо залезла в трусы Сугуру. Там было горячо. Очень горячо и очень влажно. Рука Годжо была немного холодной, и, когда его пальцы обхватили член, этот сумасшедший контраст сорвал с губ Гето приглушенный стон. Он прикрыл глаза.       — Ни о чем не думай, когда я рядом, — Годжо влажной дорожкой из поцелуев, которые расцветали цветками пламени на коже Гето, спустился к его шее. Его горячий язык вырисовывал на ней мокрые витиеватые узоры, потом за ним их повторяли губы. Жадные звуки поцелуев и укусов смешивались с хлюпающим звуком смазки, которую рука Сатору распределила по всей длине члена. Большой палец будто случайно задел головку, а потом ее с небольшой силой обхватили средний и указательный.       Бедра Гето вздернулись вверх, и он застонал еще громче. Невозможно было лежать и не отдавать ничего взамен, и поэтому Сугуру попытался дотянуться до члена Сатору, но тот упрямо остановил его.       — Ничего не делай. Получай удовольствие.       — Нет.       — Ну же. Мне больше нравится, когда ты слушаешься.       Гето прекратил попытки сопротивляться, когда язык Годжо уже ласкал его чувствительный сосок, иногда прикусывая его и оттягивая. Сугуру до белых костяшек вцепился пальцами в простынь. Жарко, жарко, жарко. Он хотел, чтобы Сатору ускорился, чтобы эта сладкая пытка скорее закончилась. Стоны участились, становясь громче. Опытные пальцы скользили по члену, иногда дразняще опускаясь к яичкам. Годжо последовательными движениями обхватывал ствол сильнее, вел рукой вверх и мягко возвращал ее снова вниз, к основанию члена, и боги, как же это распаляло ощущения. С губ Гето чуть не сорвалась мольба о том, чтобы тот ускорился.       Мир вокруг взорвался и перестал существовать, когда Сатору влажно опустился к паху Сугуру губами и обхватил ими истекающую смазкой головку. Его шершавый издевательский язык прошелся по ней сначала невесомо, слизывая семя, а потом припал ближе, задевая уздечку. Одна его рука для опоры обхватила член снизу, другая потянулась обратно вверх, и Годжо захватил пальцами до этого обделенный лаской сосок Гето, начиная оттягивать и теребить его.       Гето ненавидел Годжо в этот момент, когда он был так чертовски возбужден и так хотел скорее кончить, а потому не выдержал и, взяв в кулак белоснежные волосы, грубо насадил рот Годжо на свой член. Из его глотки вырвался удивленный вдох, но Сатору послушно принял всю длину, будто все это время ждал этого момента. Движения ускорились и стали более глубокими, причмокивания становились громче и грязнее, язык обрисовывал вздувшиеся вены на члене Гето рваными движениями, губы плотно обволакивали ствол, размеренно двигаясь вверх и вниз, одна рука мягко ласкала яички, другая — соски, рука Сугуру задавала постоянно ускоряющийся темп, а потом судорога охватила его тело. Гето громко застонал и излился в рот Сатору.       Тот проглотил сперму с выражением довольного, сытого кота, и вытер рот рукой. Он всегда проглатывал.       — Во-первых, все-таки курить надо бросать, чувак, — сказал он сипло. Вид у него был развратнее некуда. — Во-вторых, ну как ты? Лучше?       Гето промолчал и потянул Годжо на себя.       — Ты про свои навыки минета или про мои мысли? — Сугуру мягко улыбнулся, оставляя на лице Сатору нежные и быстрые поцелуи. Ему на самом деле было лучше. Он позволил себе подумать, что все так, как и должно быть. Все в порядке. Они справятся со всем.       — К сожалению, жалобы и предложения на мои навыки минета я принимаю в другие дни.       Гето рассмеялся: искренним, чистым смехом, и нежно провел костяшками по щеке Годжо. Тот расцвел и наклонился, дабы шаловливо укусить Сугуру за кончик носа.       А потом взгляд Гето ненароком опустился вниз, и он хищно прищурился.       — Кажется, теперь моя очередь доставлять тебе удовольствие.       Годжо рукой аккуратно приподнял его подбородок и выразительно взглянул ему в глаза. В его радужках скрывались целые вселенные, целые галактики. Прозрачная голубая вода их личного пляжа. Синева неба над головой.       — Только если ты настаиваешь.       И когда он уже снова опустился на спину, когда рука Гето почти коснулась его все также налитого возбуждением члена, у Годжо в кармане валяющейся на полу толстовки отвратительным рингтоном зазвонил телефон. Этот звонок в тишине глубокой ночи напомнил Гето сигнал тревоги.       Они оба замерли на пару секунд.       — Плевать, — горячо прошептал Сатору, увидев, что Сугуру отвлекся. — Подождут.       — Сейчас чертова ночь. Кто это может быть?       — Откуда мне знать?       — Встань и посмотри. Вдруг что-то случилось?       Годжо лениво встал с недовольным выражением лица. Его безупречное тело в приглушенном свете комнаты напоминало выбитую из белого мрамора фигуру, которую забрали из музея и поместили пылиться в чьем-то полузаброшенном гараже.       Брови Сатору сдвинулись, когда он достал телефон и увидел на дисплее имя контакта. Гето просто прочитал по его лицу, что это звонит отец Сатору, господин Годжо. Все, что Сугуру знал про этого человека, состояло из отдельных сухих фактов: богатый, хреновый отец, хреновый муж, хороший бизнесмен, влиятельная шишка, пустое место для своего сына.       — Что ты хочешь? — с неприкрытой злобой спросил Годжо в трубку, приняв вызов. — Я уже давно спал.       Сугуру горько жалел, что не слышит разговора, а потому он тоже встал с кровати и подошел к Сатору. Предчувствие чего-то нехорошего сжирало его изнутри, как огонь сжирает в своем пламени лист бумаги. Мечты о будущем еще минуту назад снова оказались лишь мечтами.       Разговор отца с сыном закончился так же быстро, как начался. Годжо нахмурился, тяжело вздохнул и отвел взгляд в сторону в непонятном замешательстве, а потом экран его телефона снова загорелся, оповещая о новых сообщениях.       Отец прислал ему скриншоты с какого-то известного новостного портала.       Сердце Гето рухнуло куда-то вниз, когда он увидел себя на сделанных кем-то фотографиях.       Фотографии у общежития, его рука у лица Годжо.       Фотография с машины, когда они стояли на светофоре и поцеловались.       Фотография с рецепции отеля, когда Годжо незаметно для администратора взял его за руку.       Много, много фотографий. Слишком много, чтобы оправдываться. Название статьи большими буквами гласило: «Сатору Годжо, сын богатого бизнесмена и восходящая звезда, был замечен с…»       Но это было не все. Вдобавок к скриншотам господин Годжо написал короткое сообщение, которое было первым и единственным в их переписке с сыном:       «Поздравляю, безответственный больной ублюдок. Теперь весь интернет знает».