2. что мы расстались
8 ноября 2022 г., 13:12
Примечания:
предупреждения: довольно длинная глава и упоминания самоубийства
i am losing parts of you like i lose eyelashes unknowingly and everywhere
Сатору никогда не любил своего отца. Вернее, не совсем так. Отсутствие любви предполагало собой пустоту на месте, где должны были быть чувства, а у Сатору они, совершенно понятные и постоянные, все же имелись. Это была холодная ненависть. Отец не любил, но и не ненавидел Сатору: с его стороны это было бы слишком энергозатратно, слишком просто, слишком ярко. В груди господина Годжо человеческое сердце уже давно заменяла бесформенная глыба блестящего золота, обклеенная зелеными бумажками, словно защитными талисманами — трогать их категорически запрещалось и своим, и чужим. Кровеносная система его организма, само собой, заменилась на рынок акций. Вместо ангела и демона на плечах он обращался за нужным советом то к йенам, то к долларам. Люди могли подумать, что злость, конечно, уместна, когда ты плохой отец, но одновременно и как-то несправедлива, если за пределами семьи ты важная персона. Нельзя иметь все и сразу, успевать везде и всегда. Чашу весов непременно перевесит нечто материальное, нежели просто испорченное детство твоего ребенка. Да, жаль, но так часто бывает. Однако и фамилия, и бесконечные богатства никогда не принадлежали самому господину Годжо. Они не были результатом его кропотливой работы и потому не могли служить оправданием. Он их просто украл. Сатору готов был уничтожить своего отца, если он собирался украсть еще и Сугуру.***
Их встречи — встречи отца с сыном, наследника с владельцем, — напоминали внезапный блеск молнии в ночном небе: во-первых, они случались непредсказуемо; во-вторых, никто никогда не знал, последует ли за этим настоящая буря или туча попросту пройдет стороной. Кабинет отца раздражал Сатору, потому что все в нем было расставлено так, чтобы давить на гостя: неоправданно высокие потолки, панорамные окна, напоминающие разинутые пасти, громоздкая мебель из лакированного дерева, обитая лоснящейся настоящей кожей. Обстановка больше напоминала театральные декорации: никакой души, если взглянуть изнутри, а только пафос и демонстрация наплевательского отношения к окружающей среде. Самое настоящее логово чудовища. Сатору нравилось разрушать отцовское ощущение полного превосходства, которое в этом месте буквально витало в воздухе: он хотел чувствовать, как оно сыпется, будто песок, сквозь его пальцы, и превращается в неаккуратную кучу на полу. Сатору хотел быть волной, которая разрушает песочные замки отцовских фантазий, которая беспощадно размывает горы его самомнения. Поэтому, заходя, Сатору нарочито громко хлопнул дверью, потушил сигарету, которую взял у какого-то бедолаги на входе в здание, о блестящую поверхность бара, за стеклом которого стояли бутылки стоимостью в чью-то месячную зарплату, и вальяжно плюхнулся в кресло прямо перед отцовским столом. Сатору знал, что отец промолчит. Жженую отметину на дереве бара залакируют обратно, окурок послушно уберут, кресло аккуратно поправят, — и создастся волшебная иллюзия, что все снова под контролем. Господин Годжо совсем не был похож на сына. Благородные морщины на бледном лице, идеально выглаженный костюм и приглаженные гелем короткие темные волосы давали любому наблюдателю знать, что он абсурдно богат, но также неумышленно ярко подчеркивали, что в нем нет ничего от самого клана Годжо: ни серебряных волос, ни пронзительно-голубых глаз. Все это досталось Сатору от матери. — Что тебе надо? — спросил отец, откидываясь на спинку своего роскошного кресла, больше напоминающего трон. Он мог окружить себя своими заказными портретами, вылитыми из чистого золота статуями со своим лицом и купюрами со своим именем, но даже так не стал бы выше собственного сына. — Зачем удалили фотографии? — спросил Сатору холодным тоном. Его лицо было серьезным, брови были сведены в раздражении. Перед отцом он всегда снимал очки: пусть смотрит. Пусть отводит глаза первым. Сатору было известно, что выдерживать лед его глаз удается не всем, но отец порой даже справлялся. — Какие еще фотографии? — Наши с Сугуру фотографии. За ночь все исчезло. — А, так ты пришел поблагодарить меня? — господин Годжо усмехнулся, смыкая пальцы рук в замок перед собой. — Брось. Не так уж сложно было спасать твою не успевшую начаться карьеру от полного краха. Всего-то… пара десятков тысяч долларов. Сатору повторил позу отца, поднял бровь. Он хотел быть тем самым зеркалом, в которое невозможно смотреть. — Я спрошу еще раз, глухой старик, какого черта они удалили фотографии? — Потому что я так решил. — Я сам решаю то, что касается моей жизни. — А я решаю то, что касается моих денег. И сейчас я вкладываю их в тебя, неблагодарный кусок-… — Здесь, — Сатору постучал указательным пальцем по столу, — нет твоих денег. Это все принадлежало маме. Это все сейчас, — он обвел взглядом помещение, — принадлежит мне. Господин Годжо оперся на стол руками так, будто хотел встать, но в последний момент передумал. Они всегда соревновались в том, кто первым потеряет контроль. Сатору никогда не проигрывал. Отец сходил с ума, но был вынужден учиться у него тому же. Нельзя было стать лучше того, кого ты уже создал по своему подобию. — Глупый мальчишка, когда ты в последний раз совал свой нос в документы? К твоему большому огорчению, там есть и мое имя тоже, — голос отца трещал по швам, но он и правда старался держаться. — Так что хотя бы из уважения к себе подумай хорошенько перед тем, как бессмысленно тявкать у меня перед носом. — У тебя и имени нет, — безразлично возразил Сатору, расправляя плечи. — Ты лишь жалкая тень, которая носит фамилию Годжо. Глаза господина Годжо загорелись огнем: не ледяным и синим, как у Сатору, а настоящим, рубиновым и разрушительным. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, а суставы в фалангах его пальцев едва слышно хрустнули. Сатору улыбнулся одним уголком губ. Он достиг желаемого эффекта. — Пошел вон отсюда. — Не-а. — Если у меня не получается давить на тебя, — отец подался вперед, — я знаю варианты получше. Как там его имя? — он самодовольно хмыкнул. — Какое-то очень похожее на твое. Сатору лениво потянулся к отцовскому бокалу с медовым виски, стоящему на столе, и сделал пару больших глотков, пока полностью не осушил его. Капля напитка зацепилась за его губы, когда он облизнул их и полностью вытянул руку со стаканом в сторону. Затем его длинные пальцы медленно разжались: звук бьющегося о пол стекла звучал, как одинокий выстрел в гнетущей тишине. Сатору, не разрывая зрительного контакта, встал и, вздернув подбородок, бросил отцу на прощание: — Только попробуй.***
Гето не очень любил свою работу. Миленькая кофейня, где он проводил свое свободное время по будням, была маленькой и скромной, хотя и в отсутствии уюта упрекнуть ее было нельзя. Сугуру очень любил кофе, обожал успокаивающий запах зеленого чая и сладость сиропов, что терпко оставалась на языке тянущимся послевкусием, но не очень любил людей. Особенно наглыми были туристы, которые нередко относились к нему, как к прислуге: однажды какой-то иностранец даже вылил свой кофе на барную стойку, таким образом выразив свое недовольство его вкусом. Гето не мог сделать ровным счетом ничего: только сжать зубы и взять в руки тряпку. Ему, в общем-то, было не привыкать. Люди зачастую считали, что ты им должен. Например, они считали, что ты должен быть красивее, чтобы встречаться с Годжо Сатору. Ты должен быть круче, а то кто ты такой? Он-то звезда, а ты? У тебя даже нет профиля в соцсетях? Ты, мать твою, мужчина? Разве ты не должен любить женщин? Ты что, гей? Так это ты сделал Годжо Сатору геем? Это ты заразил его своей болезнью? Это ты пудришь ему мозги своими ненормальными, противоречащими природе чувствами? Ты считаешь, что имеешь право спокойно жить? Ублюдок, кто сказал тебе это? Сдохни. Исчезни. Обрадуй этим всех. Нас много, а ты один. Совсем, совсем один, и никому здесь тебя не жаль. Гето внезапно почувствовал, что перегрел молоко. Шипение кофемашины стало невыносимым, пара стало слишком много, но он стоял и смотрел на свои руки, едва держащие питчер. — Сугуру, боже, ты вообще слушаешь? Хрипловатый голос Секо вернул его в реальность: он нырнул туда нехотя, как будто кто-то с самого раннего утра заставил его проснуться без надобности. — Прости, — виновато выдохнул Гето, отточенными движениями заливая молоко в чашку. На часах на стене стрелка указывала на четыре часа, район был спальный, а потому кофейня ожила бы только к глубокому вечеру. Пока людей не было, Сугуру мог позволить своим мыслям выскользнуть из головы и отправиться в пространное путешествие. — Ты сам не свой после того случая, как ваши с Сатору фотки оказались в сети. И правда, Сугуру, что случилось? Разве не ты хотел, чтобы они знали? Разве это не то, о чем ты мечтал? — Думаешь? — спросил Гето с наигранным удивлением, но Секо театрально закатила глаза. Иэйри отлично умела читать ложь по лицу, и та всегда ее очень раздражала. — Я понимаю, что это чертовски тяжело, хоть они все и подтерли. Нет, ты ничего не понимаешь, хотел возразить Сугуру. Тебе не желали смерти просто за то, что ты держишь чью-то руку в своей. Он проглотил эти слова, будто поднявшуюся с желудка желчь. — Это не останавливает тех, кто успел увидеть. Кто успел сделать скриншот экрана или сохранить себе фотографии, — Гето поставил перед ней кружку кофе, где было безобразно много сахара и чудовищно мало молока. Секо щедро посыпала его корицей и кивнула в знак благодарности. — Нельзя полностью стереть что-то из интернета. — Да, люди там очень любят полить кого-нибудь дерьмом, — протянула она задумчиво. — Но Годжо мог бы и вынуть свой язык из задницы и закрыть им рты. — Он хотел. Я запретил ему это делать. — И зачем? Секо кивнула на дверь, ведущую на улицу. Она курила, как паровоз и, возможно, была той самой причиной, почему жизнь Сугуру ежедневно становилась короче с каждой выкуренной им сигаретой, но из раза в раз он не находил в себе силы воли отказать. Может, он рассчитывал привязать мерзкий запах горелого табака к этому периоду жизни, чтобы потом, закуривая сигарету в будущем, возвращаться в него снова и снова.***
Годжо сходил с ума. Казалось бы, шел самый обыкновенный день в колледже, но он тянулся, словно один сплошной день сурка: те же предметы, те же лица, та же угрюмая погода, тот же запах краски и чая в коридорах. Сатору безостановочно смотрел на циферблат на своем запястье, на пустой экран телефона и на грузные часы, что висели над доской, но время от этого не бежало быстрее, а только подло замедлялось. В ушах стоял тонкий, но невозможный звон, кончики пальцев едва ощутимо покалывало. Гето не отвечал ни на звонки, ни на сообщения, и он впервые вообще не явился на учебу, и в этом было что-то до боли тревожное. Что-то не такое, как всегда; что-то чужое. Не то что Сугуру не имел право наконец-то побыть вдали от Годжо: рабочий день его длился почти до самой ночи, домашнего задания становилось все больше и больше с каждой неделей, что приближала долгий семестр к зиме. Но это был Гето, и он не относился к тем людям, которые предпочтут своему успеху лишний день отдыха в кровати. Они с Сатору не зря были лучшими студентами курса: Годжо, правда, скорее являлся таковым интуитивно, а вот Гето — абсолютно целенаправленно. У него были большие и вдохновляющие планы на будущее: лучший университет Токио и престижная работа, частный дом где-то в сочно-зеленой глуши и черный благородный кот, всегда верно ожидающий его после тяжелого дня. Ну, возможно, там нашлось бы и место для Сатору. Где-нибудь в подсобке. Годжо, рисуя ручкой непонятные наброски в тетради, с ужасом осознал, что зависим от другого человека от и до: его собственного будущего не могло существовать без Гето. Опыт показал, что стоит ему пропасть с радаров Сатору — у того внутри начинается самый настоящий хаос. Если бы они жили в каком-нибудь боевике, влиятельные враги Годжо воспользовались бы этой слабостью и похитили бы Гето, чтобы иметь прекрасную возможность его шантажировать, и у них бы это получилось на ура. Только из уважения к тому, что Яга Масамичи был директором колледжа и весьма щепетильно относился к посещаемости своих лекций, Годжо старался высидеть чертово последнее занятие, но это оказалось намного сложнее, чем он предполагал. И Секо (спокойно), и Нанами (с раздражением) сказали ему успокоиться уже раз десять, но никакого терапевтического эффекта их слова не имели. «Люди имеют вполне естественное свойство уставать и от учебы, и друг от друга, и от всего сразу. Люди могут выгорать и нуждаться в личном пространстве». Бла, бла, бла. Только Гето не был каким-нибудь аккумулятором, чтобы иногда разряжаться и попросту требовать перезарядки; он был больше похож на вечный огонь: либо он горит так, что потушить его невозможно, либо не горит вовсе. — Куда это пропал Сугуру? — под конец пары внезапно спросил Яга, глядя на Годжо, будто до этого момента не замечал отсутствия одного из своих самых активных студентов, хотя гораздо ярче в этой обстановке выделялось то, что все занятие Сатору траурно молчал: ни привычного сдавленного хохота, ни постоянных обменов фразами различимым для всей аудитории полушепотом. Остальным тишина, должно быть, только ласкала слух. — Понятия не имею, — сказал Годжо с подчеркнутой уверенностью, нервно сглатывая. Неведение было отвратительным на вкус, словно мокрый и горький табак. Он не любил курить. — Теперь ясно, — кивнул директор. — Иди уже. Годжо не шел, а бежал. Сначала он за пару минут добрался до общежития, но там Сугуру не оказалось. Потом, когда начался противный дождь, он сел в свою машину и с ревом полетел на соседнюю улицу, где располагалась кофейня, в которой работал Гето, но и там было пусто. Девушка, вышедшая сегодня на смену, вежливо улыбнулась Сатору и сказала, что они с Сугуру не так близки, чтобы делиться друг с другом своими планами. — А вы что, потеряли его? — спросила она тонким невинным голосом. — Надеюсь, что нет, — ответил Годжо, и ему захотелось выплюнуть эти слова из своего рта и затем почистить зубы. Слишком поздно он увидел, что девчонка, незаметно настолько, насколько позволяла сама ситуация, держала в руках телефон и, без сомнения, снимала Годжо на камеру, чтобы потом вкинуть новый инфоповод куда-нибудь в Твиттер с громким заголовком вроде «Годжо Сатору ищет своего бойфренда?!», но это уже не имело значения. Ему вообще было все равно на мнение других людей по поводу его личной жизни, если при этом он мог обеспечить Гето эмоциональную и физическую безопасность. Раньше казалось, что это легко, но что-то незаметно разломалось, перекрутилось и окончательно рухнуло в прежней уверенности Сатору в себе, в его распространяемой на все и вся непобедимости. В их взаимопонимании. Сугуру ведь не любил непрошеное внимание и ни капли не заслуживал ненависти, а она лилась и лилась на него со всех сторон нескончаемым потоком комментариев и заголовков. Какие-то желтые газеты даже пытались проводить свои проплаченные кем-то журналистские расследования касаемо его личности, но Годжо попросил своих агентов доходчиво донести им, что в лучшем случае их ждет суд, а в худшем — тяжкие юридические последствия и банкротство. Сатору молча вышел из кофейни, выругавшись себе под нос уже на улице. Плевать, неважно, безразлично, главное — найти Сугуру и узнать, что с ним все в порядке. Он сел за руль и переключил передачу. Тяжелые капли дождя ударялись о лобовое стекло его машины с глухим звуком, навевающим тоску. Какой-то пожилой мужчина протяжно посигналил ему за остановку в неположенном месте. Последняя мысль редко оказывалась правильной, но Годжо обязан был перепробовать все варианты, — он поехал к дому родителей Сугуру. О них Сатору знал довольно многое: длинные и наполненные болью и обидами истории про отца-алкоголика и молчаливую мать, которые Гето рассказывал ему постепенно, одну за одной, потому что такое невозможно было вывалить за раз, вспыхнули в памяти отвратительными картинами и соцветиями синяков на родных запястьях. Сугуру съехал от них сразу, как появилась возможность, даже если ради этого ему приходилось работать не покладая рук и учиться усерднее, чем кому-либо из студентов. Их маленький дом, напоминающий неказистый гараж, находился на окраине Токио, и Годжо упрямо выжал газ в пол. Мотор его машины отчаянно взревел. Он нашел Гето на подъездной дорожке к дому его родителей. Сугуру сидел на бордюре под осенним дождем в ранее не попадавшейся на глаза Сатору футболке, уже насквозь промокшей, и потрепанных домашних штанах. Он подставил свое бледное, словно фарфор, лицо дождю, и капли по нему смиренно стекали вниз, как слезы, в районе губ и подбородка смешиваясь с кровью. Его волосы были равнодушно распущенны, а глаза были прикрыты, как у мертвеца: Гето даже не увидел, что Годжо заметил его слишком поздно и поэтому был вынужден резко вжать педаль тормоза в пол, из-за чего скрип колодок и шин сотряс всю округу. Сердце Годжо пропустило то ли удар, то ли два, то ли остановилось, и он выскочил из машины одним рывком, будто увидел Гето не живым, а мертвым. Опоздал он или нет? — Какого хрена ты делаешь, придурок?! — закричал Сатору голосом, в котором отчаянно смешалось все: и злость, и страх, и облегчение, и непонимание. До этого момента целый мир даже не подозревал, что Годжо Сатору вообще мог разговаривать таким тоном, из-за которого маска его непоколебимой самоуверенности слетала напрочь, но для того и существовал Гето Сугуру: чтобы открывать этому глупому миру ранее невиданные стороны Годжо. Только услышав родной голос, Гето поднял свой взгляд: тяжелый, уставший, но и не совсем отрешенный; при виде Сатору лицо Сугуру едва заметно просияло, и он спешно провел тыльной стороной ладони по своему рту, стремясь вытереть кровь, но на деле он лишь еще больше размазал ее и виновато, со стыдом, усмехнулся. — Вставай, черт возьми, — проворчал Годжо, подавая Гето руку, и осмотрел его внимательнее. Кроме кровоточащего носа все, вроде, было в порядке, но Сатору предпочитал доверять не своим глазам, а врачам, притом им же проверенным. Он собирался отправиться к одному сейчас же. Годжо тут же снял с себя толстовку и поспешно накинул ее на плечи Гето, оставшись в одной майке, но машина была рядом, Сугуру был рядом, и это, в общем-то, все, что имело значение. — Сатору, — сказал Гето мягко и сонно. — Ты меня нашел. — В машину. Сейчас же. Лицо Сугуру резко окаменело, и он замер, держась за ручку двери. — Эй. Я вообще-то не твоя псина, — оскалился он, и в его спокойном голосе было столько яда, что им можно было убить целую толпу. Годжо подавился воздухом от возмущения и замешательства. — Да что ты вообще несешь? — непонимающе воскликнул он, всплеснув руками. — Почему ты пропал?! Почему никому не отвечал?! Гето виновато отвел взгляд и, открыв дверь, молча опустился на сидение. Сатору закусил губу и последовал его примеру. Первое время они ехали в полной тишине. Годжо вел машину агрессивно, закинув на руль лишь правую руку: во-первых, таким образом выплескивались накопившиеся за день чувства, которые могли бы помешать нормальному диалогу, а во-вторых — это был отличный способ избежать ненужного внимания к тем, кто сидит в салоне. Никаких больше фотографий из машины. — Мне нужно было съездить к родителям за остатками вещей, — начал Гето хриплым голосом. — Ну и… сам понимаешь, они у меня не пещерные люди. У них тоже есть интернет. — Отец видел снимки? — Годжо постарался звучать спокойно и уверенно, и это далось ему тяжелее, чем когда-либо до этого. — Твою мать, конечно, да. Из-за этого он врезал мне кулаком по носу и разбил мой телефон. Костяшки на руке Сатору, держащей руль, побелели. Они пролетели перекресток на красный свет. — Что он сказал? Гето без помощи Годжо нашел в бардачке влажные салфетки и принялся лениво вытирать ими лицо и руки. — Ничего из того, что я еще не слышал от него или от кого-нибудь другого. — Вот ублюдок, — выругался Сатору. Ему снова посигналили. — Хочешь, я поговорю с ним? — Не надо. Станет только хуже. — Хуже, чем то, что есть сейчас? — Годжо, резко вывернув руль в сторону, остановил машину на обочине. Он не мог ехать и внимательно смотреть на дорогу, когда его глазам смертельно нужно было видеть Гето: его мимику, эмоции, отражающиеся на лице, взгляд его глаз, изгиб губ. — Тебе плохо, и я это вижу, хватит все отрицать! Тебе и так только хуже. Ладно твой отец, пошел он к черту, но остальное… — Поехали. Кто знает, ездят ли здесь твои папарацци, — раздраженно выдохнул Сугуру, прерывая Годжо, и сжал губы. — Я не хочу случайно поучаствовать в еще одной фотосессии. — Почему ты запрещаешь мне вмешиваться? — беспомощность сквозила в голосе Сатору буйным ветром, сметающим на своем пути все попытки самообладания. — Ты же знаешь, что я сделаю все, что потребуется! — Потому что все, что ты сделаешь, отразится на мне, а я, — Сугуру ткнул себя пальцем в грудь, — от этого устал. Годжо замер. Гето со вздохом провел ладонью по лицу и поморщился. Он достал пачку сигарет из кармана и будто хотел закурить, но в последний момент передумал и недовольно бросил ее себе на колени. — Может быть, ты и можешь спокойно все совмещать, Сатору, — продолжил он. — Может, тебе и плевать на то, что о тебе говорят люди вокруг, потому что на тебя это никак не влияет. Потому что ты такой. Ты сильный, да, круто, но это не значит, что все вокруг такие же. Ты помнишь Курой Мисато, девчонку с другой группы в колледже? Она встречалась с каким-то взрослым рокером, и его фанаты загнобили ее так, что она покончила жизнь самоубийством. Сатору действительно помнил Мисато: она была жизнерадостной и улыбчивой, и они на пару с Сугуру часто по-дружески подкалывали ее на коридорах. Они с ней никогда особо не общались, но Годжо знал, что Мисато наложила на себя руки, и не мог поверить в это до конца. Это не увязывалось в его голове. Ее сердце казалось достаточно большим, чтобы перебороть чью-то бесполезную ненависть. — А ты… ты думал об этом? — Годжо повернулся и впился в Гето умоляющим взглядом. Иногда реальность — такая, к которой ты привык, в которой учился ориентироваться всю жизнь — грозилась обрушиться прямо на глазах, и ты ничего не мог сделать. Потеря контроля — к ней Сатору не смог бы привыкнуть. Никогда. Гето только задумчиво отвел взгляд, но это уже убило Годжо изнутри. Этот взгляд был ножом, который Сугуру вонзил в его грудь и провернул на триста шестьдесят градусов. — Нет. Да. Я не знаю. Годжо представил себе те моменты, когда Гето был наедине с собой, — а их было не мало — и попытался проникнуть в его голову. Он попытался представить, как Сугуру размеренно моет посуду на работе и параллельно думает о том, что токсичные комментарии не врут, что чужое мнение, состоящее из пожеланий «сдохнуть и исчезнуть», имеет право на существование. Сатору увидел своими глазами ночной вид с крыши общежития, откуда были видны небоскребы, никогда не перестававшие сиять, где линии фонарей на дорогах напоминали сверкающую паутину, и представил стоящего там Гето. Он такой же красивый, как и всегда, такой же родной и недосягаемый одновременно, и у него в одной руке сигарета, которую неумолимо съедает ветер, а в другой — телефон, и там открыт какой-нибудь диалог с одним из фанатов Годжо, и тот желает Сугуру смерти, и Гето всерьез задумывается спрыгнуть. Видит дорогу внизу, по которой ездят машины, идут домой обычные люди, а где-то в паре кварталов в своей квартире сидит Сатору и не может ему дозвониться, но он готов оставить все это позади и умереть. — Хочешь, я пошлю это все? — уверенно спросил Годжо. Его руки будто чесались: он хотел дотронуться до Гето, коснуться его волос, провести ладонью по щеке, но они были так далеко друг от друга. Все инстинкты работали только на одно: сохранить Сугуру, защитить Сугуру, не отпустить, не потерять. Весь мир положить к его ногам, если потребуется. Сделай все. — В каком смысле? — Гето нахмурился. — В прямом. Я сверну презентацию альбома. Просто заберу свои деньги у отца. Мы закончим колледж и переедем куда-нибудь, где никто не будет нас знать, где всем будет все равно, а через пару-тройку лет обо мне все забудут. И никто не посмеет-… — Нет, — перебил Сугуру беспрекословным тоном и махнул рукой. — Не неси чушь. — Это, черт возьми, не чушь. Я серьезно. — Сатору, — Гето повернулся и, протянув руку, коснулся груди Годжо там, где должно биться сердце. — Это твоя мечта. Не делай вид, что сможешь забыть обо всем и просто быть со мной. Мы не в гребанной сказке, ты не принц. Ты человек, и тебе хочется творить. — Я-то без дела сидеть не буду. Просто не буду знаменитым. Гето убрал руку и мягко рассмеялся: вроде искренне и тепло, но за этим смехом на самом деле прятались слезы и боль, и Годжо это почувствовал каждой клеточкой своего тела.***
Через месяц у Годжо вышел его дебютный альбом, над которым он кропотливо работал последний год, и этот альбом шумно занял первые строчки всех известных чартов: как японских, так и зарубежных. Фанатов у Годжо становилось больше и больше; растущая не по дням, а по часам популярность становилась все ощутимее: люди с писком узнавали его на улице, смущенно ловили в магазинах и радостно просили совместную фотографию или автограф, а потом с довольными улыбками уходили прочь. О нем судачили во всех соцсетях. Его фотографии облетали интернет с космической скоростью. Его музыка по-настоящему откликалась в сердцах людей. Она им по-настоящему нравилась, и это было невероятно. Весь необъятный мир знал имя Годжо Сатору и громко и синхронно скандировал его, в нетерпении ожидая, когда он выйдет на сцену и наконец искупается в заслуженных лучах своей популярности. Однако Годжо Сатору было только восемнадцать лет, и он был почти ребенком. Он был простым влюбленным подростком, который ежедневно учился жить с чертовски противоположными ощущениями счастья и отчаяния, существующими параллельно друг другу в его душе. Тьма и свет, сила и слабость. Контраст выбивал из колеи, совершенно смазывая долгожданную эйфорию. Порой этот сон был больше похож на кошмар, и Сатору капризно ждал, что он кончится. Конечно, Годжо был счастлив, когда пел, когда слышал свою музыку по радио, когда писал новые песни в одиночестве своей пустой квартиры, заставленной дорогущей мебелью. Его сердце ведь всегда состояло из нот и мелодий, плохо рифмующихся строк и набросков куплета посреди ночи, и теперь они обретали материальное обличие. Но также Годжо был в отчаянии, глубоком и неисправимом, когда в один безымянный день он оказался в кабинете директора Масамичи Яги и был вынужден отвечать на его вопросы по поводу Сугуру, который за последние недели уже постепенно перестал появляться в колледже. — Я разговариваю с тобой, потому что не могу связаться с ним лично, — с оттенком вины сказал Яга, делая большой глоток из своей наполнившей кабинет теплом кружки кофе. — Сатору, объясни мне, что происходит? — Вы удивитесь, но я… я не знаю. И, как бы больно и фальшиво это ни звучало, это была правда. За последний месяц вышло две громких статьи с их новыми совместными фотографиями: Годжо правда делал все, чтобы предотвратить это, но по какой-то причине даже в таком огромном и густонаселенном городе, как Токио, они с Гето никак не могли спрятаться, а отец больше не пытался удалить новую порцию снимков. Сатору не мог понять, почему, но факт оставался фактом: фотографии были, заголовки были, ненависть и необузданный интерес к личности Сугуру — тоже. Гето уволился с работы, потому что там его находили и донимали фанатки. Кому-то он нравился, кому-то нет, но это не имело значения, когда ты вообще не спрашивал чье-то мнение. Из-за этого Годжо и Гето виделись все реже и реже. Сатору звали на интервью, приглашали выступать на шоу. Он старался все так же ответственно относиться к учебе, но Сугуру перестал появляться в колледже окончательно после того, как кто-то написал на его шкафчике два иероглифа, красиво складывающихся в слово «педик». — Если он завалит экзамены, его лишат общежития, — грустно сказал директор. В конце концов, Гето был его любимым студентом. — А если не будет и посещаемости… Сатору, мы оба знаем, как ему было важно это место в колледже. Он не может хотеть в самом деле его лишиться. — Да, я поговорю с ним. Я постараюсь что-то сделать, — выдохнул Годжо. И, возможно, он врал. Ну, точнее, он правда собирался постараться, но беда была в том, что Сугуру это было уже не нужно.***
Через еще месяц Гето забрал документы из колледжа. Настал снежный декабрь, и предновогодняя атмосфера захлестнула всю Японию привычной волной тепло одетого народа в забавных объемных шапках, рождественских мелодий и красочных подарочных коробок. Повсюду летал аромат красно-белых леденцов и семейности. Погода неутолимо располагала к тому, чтобы вечером приехать в свой маленький загородный домик, прикрытый от чужих глаз заснеженными соснами, разжечь камин в гостиной, сесть на диван и обнять любимого человека. Впрочем, это не сильно беспокоило Сугуру: у него был выработан иммунитет к радостному настроению и к сахарным мечтам, не имеющим ничего общего с реальностью. В этот вечер он стоял в безлюдном уголке парка, который находился рядом со старым многоквартирным домом, где за оставшиеся сбережения Гето теперь снимал квартиру, и медленно курил, стараясь вместе с вдыхаемым дымом не впускать в себя дурные мысли, дабы не умереть от их передозировки. Годжо должен был подойти с минуты на минуту: Гето казалось, что краем уха он слышит шум мотора его машины и скрежет колес, скользящих по снегу. Родной звук, ставший бесконечно чужим, заставил сердце сжаться. Сколько дней, месяцев, лет он будет содрогаться от напоминаний? — Сугуру, — Гето услышал за спиной скрип снега и тяжелое дыхание и обернулся, спешно выкидывая сигарету в сугроб. — Сугуру. Годжо выглядел мило и забавно, уютно и по-домашнему: его плечи были усыпаны снегом, щеки и нос раскраснелись от кусачего мороза. Он захрипел и уперся руками в колени, дабы отдышаться, будто маленький ребенок, и внимательно смотрел на Гето. Его голову венчала дурацкая белая шапка с помпоном. Волосы Гето растрепались, — теперь он больше не заплетал их — и он поправил их рукой, которая предательски задрожала при виде Сатору. Сугуру позволил себе посмотреть на Годжо долгим и внимательным взглядом, чтобы уловить каждую мелочь: силуэт, холодные пальцы, покрасневшие костяшки, клубки пара изо рта, торчащие из-под шапки волосы, чертовы очки. Я люблю тебя, как-то неожиданно подумал Гето, и в подтверждение этим словам что-то в его груди зажало, заныло и заболело долгой болью. Я на самом деле так сильно люблю тебя. — Что-то случилось? — Годжо подошел ближе, отряхивая с себя снег, и улыбнулся одними уголками губ. — Пройдемся? — спросил Сугуру, стараясь выглядеть спокойно, но его голос как-то глупо и предательски дрогнул, и в ответ на это Сатору замер. — Но что-то случилось, — сказал Годжо уже упрямее и взял ладонь Гето в свою. Его пальцы совсем замерзли, и Сатору начал растирать их, чтобы согреть. — Ну… сегодня твои фанатки и папарацци ждали меня прямо у входа на работу. — О господи. — Вообще-то они спрашивали, как я отношусь к вашему роману с Утахимэ. И к слухам про Секо. И к слухам про еще какую-то девчонку, с которой ты пел песню на последнем выступлении. — Что за бред? — Годжо покачал головой, будто не веря. — Что… что они несут? — Я даже видел такие статьи, — Гето сжал его руку, сильно и тепло, а потом отпустил. — Кажется, любая, с кем тебя увидят, сразу станет кандидаткой на роль твоей новой девушки. Но, — голос все же сломался, — я заметил, люди к ним относятся получше, чем ко мне. Это уничтожало Сугуру изнутри, как гребанный червь, постепенно поедающий все его органы. В свободные минуты он проводил просто ненормальное количество времени в комментариях под статьями и в соцсетях, читая мнения о себе и статьи о других, но замечал, как простая девушка рядом с Годжо Сатору вызывает больше понимания и одобрения, чем какой-то парень. блин я знала что годжо сатору не гей вау она такая красивая нахер тебе этот гето когда рядом они чувак ты что ослеп? — Задрало, — Годжо махнул рукой и поднял глаза к небу, потому что был раздражен. — Сегодня же я напишу им всем. Мне уже надоело делать вид, что ничего не происходит и я готов это терпеть. — Не надо, — Гето поджал губы. — Сатору, для людей я никогда не буду достаточно хорош, чтобы быть с тобой. Годжо хотел возразить ему, но остановился. — За эти пару месяцев я так устал, — продолжил Сугуру. — Я не хочу быть объектом наблюдения миллионов, которые так и норовят меня разодрать в клочья. Я не выдерживаю этого. — Но я-… — Сатору, я больше не могу. Вот и все: рубикон был пройден, мосты подожжены, и теперь оставалось лишь подождать, пока они рухнут окончательно, поглощенные огнем. Гето хотел быть с Годжо: он это знал лучше, чем знал самого себя. Он любил Сатору, его Сатору: который смеялся на весь кабинет во время пары и при директоре, приходил к нему на работу и просил сделать себе самые невероятно-идиотские сочетания кофе, кидал в него снежки, когда они ссорились, и целовал в темных уголках города, где никто их не замечал. Сугуру знал, что Годжо ни капли не изменился: это что-то изменилось в нем самом. Ненависть неизбежно меняла человека. Уже ничего не было столь ясным и понятным: ни будущее, ни настоящее. Прошлое было всего лишь добрым и светлым воспоминанием, однако порой, оглядываясь назад, Гето думал, что просто раньше был слишком юн, чтобы страдать по-настоящему. — Нет, Сугуру. Пожалуйста, — Гето было больно, бесконечно больно видеть, как Годжо снимает очки и смотрит на него своими пронзительными глазами, которые говорят так много за него, что это невозможно вытерпеть. — Я обдумал это решение. Я не смогу быть с тобой и быть счастливым. Я буду тебе мешать, а дальше тебя ждут еще более крутые высоты, чем есть сейчас. Я не смогу ходить на твои концерты и петь твои песни, будто все хорошо. Не хочу, чтобы о нас все знали. Я хочу, чтобы ты был только моим, но это невозможно. — Но я могу что-то сделать, — Годжо не унимался. — Я могу сделать все. — Сатору, — Гето улыбнулся ему в последний раз, протянул руку и коснулся ладонью румяной щеки бесконечно нежно, проводя большим пальцем по скуле. — Не ищи меня больше. Иди своей дорогой, а я пойду своей. И помни: где-то в другой вселенной я был бы счастлив пойти с тобой против всего мира. Он оставил поцелуй на губах Годжо: последний и мимолетный, как праздник. В кармане лежал билет на электричку до соседнего города, где Гето хотел начать жизнь с чистого листа. А потом он ушел и не оборачивался.Прощай.
