Весь интернет знает

      Годжо не спал.       Размеренное сопение Гето, лежащего у него под боком с по-домашнему разбросанными по подушке волосами, было прекрасным: успокаивающим, будто колыбельная, упорно зазывающая тебя в желанные объятия сна, но и оно не помогало. Наоборот вызывало обратный эффект, провоцируя паранойю.       С каждой секундой, проведенной в кровати с Гето, у Годжо укреплялось ощущение, что это все — иллюзия. Они никогда не целовались, они даже и не виделись спустя эти десять лет, Гето не было на свадьбе или Годжо так и не нашел места в своем графике, чтобы туда попасть. Ему это все приснилось, привиделось: вдруг мечты, что он лелеял в своем сердце столько времени, воплотились всплеском больного воображения и рассеются, как только Сатору закроет глаза? Вдруг он просто пьян, вдруг он, тот Годжо из реального мира, где осталась только тоска и вечное чувство пустоты внутри, от отчаяния прибег к наркотикам и это все — временные галлюцинации?       Когда эти мысли становились особенно невыносимыми, Годжо протягивал ладонь и несмело касался щек, плеч, груди Гето с такими трепетом, будто боялся, что тот исчезнет, обратившись в утренний туман, и рассеется над сонным городом. Сердце Годжо лихорадочно стучало в груди. Ему было страшно, а он давно не испытывал такого липкого, холодного страха.       Он боялся того, что не мог контролировать.       Эта ночь ничего не обещала Годжо, и в моменте ему было на это плевать. Разве это было важно? Гето стоял на его пороге. Когда Годжо увидел его, он был в ужасе, потому что знал, что наконец-то может что-то изменить, но так и не смог и слова нормального сказать. Гето был так близко и так далеко, и только воля случая остановила его от того, чтобы уйти окончательно.       Воля случая, а не сам Годжо.       Вот идиот. Он так легко мог все потерять.       Сатору невольно содрогался, представляя этот день, если бы папарацци не явились к его дому, если бы Рико не была так задета его поведением: в новом завтра не было бы Сугуру. Их «до встречи» должно было обратиться в «прощай».       А потом Гето оказался в его руках, на его коленях. Годжо целовал его всего, от макушки до пят. Годжо заново учил контуры его тела своими губами. В тот момент он был богом. Он мог все. Непередаваемое чувство эйфории, венчающее бесконечное ожидание.       Годжо сказал, что ни о чем не будет жалеть, но время шло вперед, минута за минутой, и Сатору знал, что солгал. Он боялся уснуть, потому что по-детски боялся проснуться в пустой, остывшей постели, где от Гето останется только витающий в воздухе запах и заломы на простыни.       По сети уже должны были гулять их фотографии, но Годжо даже не хотел брать телефон в руки.       За пределами этой ночи у них обоих были жизни, и они были слишком разными, чтобы так просто совместиться. Оба выстраивали этот порядок годами и не могли бы разрушить его по щелчку пальцев. Сатору оставался звездой. Сугуру оставался собой. Реальность не менялась от того, что они поцеловались и переспали.       Что теперь нужно было делать? Годжо не знал. Он ничего не знал. Его мысли спутывались в беспорядочные клубки хаоса в голове, глаза закрывались от усталости, но он все равно не мог спать. Сердце отчетливо стучало в висках, будто у Сатору должна была вот-вот начаться паническая атака и все не начиналась, растягивая безумие.       Он старался лишний раз не двигаться, чтобы не разбудить Сугуру, но все же ворочался время от времени. Он хотел коснуться Гето, прильнуть к нему и прилипнуть, зацепиться всеми конечностями, но упорно останавливал себя.       Поэтому Годжо закрыл лицо ладонями, лежа на спине, и шумно выдохнул. Это было отвратительно. Невыносимый путь в неизвестность. Сегодня Сугуру есть, завтра Сугуру нет.       Пустой белый потолок испещряли размытые образы. Он видел волосы Гето, которые треплет ветер; видел его спину и свою руку, умоляюще тянущуюся к тому, кто должен был уйти и кто уже отвернулся. Сатору не знал, были ли эти видения будущим или прошлым, но никак не мог от них избавиться. В каждом сценарии он терял Сугуру, бессильный против судьбы. В каждом параллельном мире их дороги расходились.       Когда Годжо собирался встать, чтобы отвлечь себя от бесконечного потока вопросов без ответов, Гето, до этого мирно спящий, с недовольным звуком притянул его к себе, заставляя головой лечь на его степенно вздымающуюся грудь.       Сатору удивленно ойкнул, но побоялся даже лишний раз шевельнуться. Прилив нежности согрел его тело, заворачивая воспаленное сознание в одеяло сонного спокойствия. Гето все еще здесь. У них есть время.       Сугуру обнял Сатору обеими руками, прижимая к себе без возможности выбраться. Его касания согревали, кожа была теплой и бархатной. От него пахло солью и мылом.       — Спи уже, — сиплым, тихим голосом сказал Гето.       Годжо уткнулся носом в ложбинку между его ключицами, сделал глубокий судорожный вдох и честно сказал:       — Прости. Не могу уснуть.       — Почему? — также размеренно спросил Гето. Голос мягко перекатывался, будто он пытался успокоить плачущего ребенка или просто говорил во сне.       — Не знаю, — солгал Годжо. Он не мог вывалить на Сугуру весь спектр своих переживаний: это были только его проблемы. Гето ничего ему не обещал. Возможно, он даже не планировал оставаться. Нельзя было дать ему знать, что Годжо не хочет его отпускать, потому что попросту этого не вынесет. Совершенно нет.       — Сатору, — Гето лениво коснулся рукой его подбородка и заставил посмотреть на себя. В тьме его приоткрытых глаз Годжо видел только спокойствие, твердыню надежности в беспорядочной буре эмоций. Он хотел погрузиться в него и остаться там навсегда.       Захлебнуться там и умереть, перестать чувствовать все, кроме манящего умиротворения. Он так устал бегать наперегонки с самим собой.       — Да?       — Я уже не тот трусливый подросток, — Сугуру покачал головой, и Сатору снова ощутил себя глупцом. — Я готов быть здесь, когда ты проснешься.       Годжо замер на пару секунд, осмысливая услышанное. Гето тут же откинул голову на подушку и прикрыл глаза, будто ничего и не говорил, и снова прижал Сатору к своей груди.       — Но ведь будет… — несогласно нахмурился Годжо.       — Сложно, да, — невозмутимо согласился Гето где-то сверху, будто они согласовывали список продуктов для лазаньи.       — Но мало что изменилось с тех пор, как мы расстались. Я все еще публичная личность. Они все еще будут сплетничать и…       — И?       — Ты все еще имеешь право уйти. Вот и все.       На пару секунд воцарилось молчание, и Годжо решил, что Гето уснул.       — Боишься этого? — внезапно спросил Сугуру, будто пробуя эти слова на вкус.       Чувствовал ли он свою безграничную власть над Сатору? Какие ощущения она у него вызывала? Наверное, интересные. Чужое сердце в твоих руках, и ты распоряжаешься им, пока твое остается в безопасности. Такая власть наверняка пьянила. Годжо, впрочем, не был уверен.       Годжо замер. Что он должен был ответить Гето? Боится ли он, что Гето уйдет? Они были самостоятельными личностями, развивающимися по отдельности. Сатору думал, что перегнув палку, он только оттолкнет Сугуру. Покажет ему свою уязвимость и снова отведает ее последствий сполна. Самостоятельные личности ни за кого не цепляются.       Любовь — штука опциональная, если подумать о ней без розовых соплей.       Но он должен быть честным. Так что…       — Да, — на выдохе ответил Годжо и шепотом добавил: — Да, боюсь.       В стиле Гето было бы отшутиться в ответ, но необычайно серьезно он сказал:       — Не надо. Доверься мне.       Сатору почувствовал мимолетное касание губ на своей макушке. Теплые руки ласково гладили его спину и голову, а потом дыхание Сугуру стало вновь степенным, лишь медленные вдохи и выдохи, и Годжо понял, что он снова погрузился в сон.       Лежать на Гето было чертовски приятно. Холодная постель без этих объятий казалась капканом. Как можно было спать по-другому?       Годжо принял решение довериться Гето под глухой стук его сердца под ухом.       А через несколько минут наконец-то смог уснуть.

***

      На следующий день, когда Сатору все-таки пришлось уехать по делам, связанных с его лейблом, Сугуру вдруг оказался в своем доме.       Теперь комнаты, родные и уютные, неожиданно выглядели полупустыми: в глаза бросался вылизанный порядок, напоминающий скорее больничную палату, а не обжитое жилище.       Никаких разбросанных по полу и всем возможным поверхностям мятых рубашек, грязных кружек в раковине и пустых пачек из-под чипсов, валяющихся на диване. Никакого бардака, составляющего суть кипящей жизни. Сплошной порядок, ручка к ручке, ровно сложенные стопки салфеток и стоящие в сияющий идеальный ряд натертые стаканы.       Одиночество прекрасно, кричала его комната. Посмотрите, какое оно красивое. Эстетика в каждом уголке.       Но там не было ничего, напоминающего Годжо, а потому все меркло, казалось незаконченным, будто пространству требовался еще один ремонт или чья-то любящая рука.       Гето оглядел все это со странной печалью: он любил свое одиночество и долгие годы его лелеял, но чувствовал, что настал тот самый момент с ним попрощаться. В этой вымышленной идеальной жизни он рискнул потерять себя настоящего: того Сугуру, который еще способен чувствовать, злиться и смеяться; который знает, что такое судьба и какой непредсказуемой она может быть.       Он был готов впустить в свою жизнь хаос. Его предвкушение пьянило, будто вино.       Годжо, Годжо, Годжо.       И только сейчас, включив свое старенькое радио и заварив себе чашку отменного эспрессо, Гето позволил себе наконец-таки взять телефон и залезть в соцсети, где его аккаунты не утихали от оповещений и упоминаний.       Весь день он сгорал от любопытства и страха, придумывая изощренные сценарии, по которым гомофобное общество четвертует его на мелкие кусочки, но успел подготовить себя к тому, что именно увидит. Гето слишком задолбался считаться с чужим мнением и был готов к любым проявлениям ненависти. Во-первых, не впервой. Во-вторых, пошли к черту.       Гето нажал на первую попавшуюся ссылку известного новостного портала. Фотографии, которые сделали папарацци в ту ночь, когда все изменилось, были дурацкими, и Сугуру от смущения даже прикрыл глаза рукой перед тем, как возобновить просмотр. Когда ты счастлив, то твое выражение лица, скорее всего, будет перекошенным. Камера предпочитает печаль и трагедию.       На фотографиях Гето был одет в одежду Годжо (и самые преданные фанаты это заметили), на лице сияла слишком широкая улыбка (Гето не думал, что вообще способен так улыбаться), а его распушившиеся волосы были заплетены совсем неуклюже, будто воронье гнездо.       Ничего красивого в этих кадрах не было, хотя Сатору, явный любимец камеры, выглядел безупречно, как и всегда. Это был чудовищно нечестный бой: Годжо ведь тренировал эту голливудскую улыбку годами, а Гето не любил фотографироваться.       Но в этих снимках была жизнь и сияла любовь. Гето не без толики своего привычного отвращения к излишней романтике увидел ее в своих глазах, в легком наклоне головы и приподнятых уголках губ.       Они оба выглядели неприлично влюбленными, и это пугало. Все изменилось буквально за одну ночь.       Вообще-то, нет. Гето любил Годжо все это время, просто не мог себе в этом признаться.       Гето приготовился снова получить волну негатива. Он предвкушал комментарии, полные желчи и зависти поклонниц Годжо, и нашел их. Конечно же, они были. Интересно, что ему уготовлено в этот раз? В каком именно котле он будет вариться, кто будет его соседом?       Но к его искреннему непониманию, такие комментарии были в меньшинстве. По-настоящему.       Сугуру протер глаза пальцами и в неверии снова уставился в экран. Может, он ошибся? Зашел не туда?       Но это было правдой. Основной поток комментариев состоял из целого треда в его защиту. Люди со всех краев света призывали остальных фанатов к нормальному поведению и здоровому принятию счастья своего кумира.       Подумать только — они защищали честь Гето!       Они хвалили Гето за его смелость, им нравилась его внешность, они сами видели, как горят глаза Годжо рядом с ним, и стремились подчеркнуть это, улавливая даже самые мелкие детали. Несогласных они стремились призвать к адекватности и совести, оспаривая право на личную жизнь каждого человека и особенно — суперзвезды, за которой то и дело норовят пристроиться назойливые камеры.       Они вспоминали фотографии десятилетней давности и удивлялись, как Гето только похорошел с годами, и радовались тому, что их любовь все же обрела свой выход в мир.       Эти люди желали и Годжо, и Гето счастья. Эти люди удивлялись, что у самого Годжо получилось «склеить такого красавчика». Им нравились волосы Гето, нравилось его лицо, нравилась энергетика, которую он источал.       По какой-то причине они решили, что знают о нем достаточно, чтобы вынести свой окончательный вердикт, но он почему-то был положительным. Они принимали Гето, пускай и совершенно не знали.       На каждый плохой комментарий было пять добрых.       Сугуру отложил телефон в сторону. Глоток кофе обжег ему горло цитрусовой кислинкой, смешанной с горечью настоящего кофе (Эфиопия, кажется?), и Сугуру довольно улыбнулся. Будь он чуточку сентиментальнее, у него бы и глаза наполнились слезами, но он чувствовал только странное, возвышающее облегчение. Подумать только.       За окном размеренно падал снег, белизной освещая темноту. Гето читал комментарии еще несколько часов перед тем, как все же выключить телефон и вернуться в реальный мир. Ему чем-то до жути нравились эти эмоциональные качели, резкие взлеты в звездное небо и безжалостные падения в глухую бездну, где чужая ненависть пыталась его сожрать. Это напоминало наркотик, и он действовал.       Гето стал думать про Годжо и не мог остановиться.       Волновало ли его общественное мнение? Что он собирался делать? Что скажет ему лейбл?       Какое у них будущее? Даже если фанаты будут рады за Годжо, станет ли им двоим от этого проще?       Сугуру понимал, что страстными ночами, когда они с Сатору будут всласть наслаждаться друг другом, дело не обойдется. С Годжо можно смеяться и быть собой, рассуждать об экзистенциальном кризисе и проблемах человечества, целовать его и щекотать, но также с Годжо придется снова привыкать к присутствию другого человека в жизни, учиться брать ответственность не только за себя, но и за него. Придется считаться с его интересами, придется идти ему на уступки.       Придется ждать Годжо с гастролей, придется читать про него грязные слухи и при этом не сойти с ума.       Сугуру провел десять лет в одиночестве, создав личный крохотный мирок, где был только он сам. Там он был в безопасности, а теперь грубо хотел поставить эту безопасность под критический удар.       Открыть свое сердце, положиться на другого. Это не могло не пугать. Это нельзя было не ставить под сомнение.       Но Гето позволил себе немножко помечтать.       Он осмотрел свои аккуратно сложенные на диване вещи и представил, как со временем он возненавидит бардак, который Годжо оставляет за собой. Наверное, Гето будет беситься из-за его несерьезности, будет тихо ревновать его ко всему, что движется, и потом взрываться.       Гето будет ненавидеть ночи, когда он будет сидеть у телефона и ждать нового сообщения, звонка, будто влюбленный подросток.       Но также Сугуру будет обожать их вечера вдвоем: уют общего дома, отвратительная готовка Сатору и его упрямые попытки выдать заказанную еду за домашнюю, спокойная музыка на фоне. Гето сможет сказать Годжо, что сегодня в каком-то маленьком провинциальном магазинчике ему понравился какой-нибудь дурацкий ковер, который отлично бы вписался в интерьер их гостиной, и на следующее утро они вместе поедут покупать его, потому что Сатору будет важно его мнение. Сугуру будет ездить на его концерты и хлопать за кулисами, будто сумасшедшая фанатка. Он увидит залитую жемчужным светом софитов фигуру Годжо на фоне заполненного людьми зала, где будут сотни, тысячи таких, как Гето, а может, даже лучше, но Годжо обернется и подмигнет ему.       Именно ему.       Будет тяжело. Гето не был оптимистом, видевшем в мире только приятные черты и опускающим негативные. Он осознавал всю прелесть реальности, и она за это дала ему второй шанс, а его нельзя было упустить. Любовь — это не про идеальную картинку.       Будет тяжело, но Гето готов, потому что любить Годжо ему нравится больше, чем любить только одного себя.       Сугуру потратил остаток своего вечера на сбор вещей. Он старался брать не все, а только самое необходимое, чтобы перебиться первое время: нижнее белье, ванные принадлежности, самая базовая и любимая одежда. Гето даже не знал, зачем это делает, но не мог заняться ничем другим. Хотелось занять руки делом, а голову — последовательными мыслями и пунктами списка, которые он про себя поочередно вычеркивал, положив очередную вещь в чемодан.       Только собрав все, что нужно, Гето понял, что всего лишь пытается отвлечься от чувства тоски и желания поскорее увидеть Годжо. Хочет сказать ему все, что он думает, рассказать все свои самые сокровенные секреты. Признаться, как чертовски тяжело ему жилось все эти годы. Признаться, что любить Сатору — это почти как дышать: слишком легко и крайне необходимо.       Гето улыбнулся самому себе и набрал знакомый номер. Они с Сатору условились встретиться здесь, в доме Сугуру, но ждать встречи становилось невыносимо.       Годжо не поднимал трубку, и Гето нетерпеливо вызвал себе такси до его квартиры. Они могли пересечься и там. Гето успевал.       Жизнь, кажется, и вправду налаживалась.

***

      — И что сказало тебе руководство лейбла?       Годжо с Секо присели за круглый столик в кофейне в самом центре Токио. Вокруг них толпились люди, постоянно спешащие за своими заказами; в воздухе стоял щекочущий ноздри запах свежей выпечки и сосновых веток.       Благодаря вечернему час-пику никто не обращал внимания на Сатору, у которого целый день подрагивали пальцы. Дрожащей рукой он сегодня закрывал двери на ключ, дрожащей рукой остановил своего продюсера, который с похвальным рвением напирал, что скромная пометочка «гей» рядом с именем Годжо отрицательно скажется на стриминге его песен и продаже билетов.       «Мне плевать», подумал Сатору, а потом увидел взбешенное лицо продюсера — этого жалкого, низенького человечка со злыми глазками и потными ладонями, и понял, что сказал это вслух. Чем они пытались напугать его? Годжо купался в деньгах и в народной любви всю жизнь. Он потакал желаниям своей аудитории, создавая образ недоступного ублюдка, меняющего партнеров так часто, что это вполне выглядело как обещание: на месте его очередного увлечения может оказаться абсолютно любая. Немного подожди, и настанет твоя очередь.       Но этот образ был тяжелым бременем, и, скинув его, Годжо чувствовал легкость, но вместе с ней пришла и тревога.       Этим вечером они с Гето договорились поговорить об их будущем. Их. Будущем.       Годжо все еще боялся. Он поставил все на кон.       Стоп. Что там сказала Секо?       — А? Им не особо понравились снимки, — пожал плечами Сатору. — Но я все уладил.       — Каким образом? — с интересом спросила Иэйри. Она смотрела на него со смесью гордости и недоверия, поправляя обручальное кольцо на пальце.       — Послал далеко и надолго.       Годжо решил не упоминать о том, что поругался с руководством лейбла в пух и прах. Возможно, дело дойдет до суда, и он потеряет право исполнять собственные песни, мать их, но, опять же, это не имело значения. Все на кону, да. Ну и что?       Уголки губ Секо поползли вверх. Она сделала глоток своего имбирного латте через красно-белую трубочку и наклонила голову в сторону.       — Ты явно позвал меня не просто похвастаться тем, какой ты плохой мальчик.       Годжо рассмеялся, дрожащими пальцами держа чашку с кофе в руке. Смех получился искусственным, будто бы он сидел на каком-то телевизионном интервью и был обязан изображать из себя самого обаятельного красавчика на всем свете. Тошнотворная роль.       — Да. Ты права.       — Дай угадаю, — тихим голосом начала Секо и наклонилась ближе к Сатору, чтобы их разговор никто не мог услышать: — То, о чем ты мечтал, резко упало прямо тебе в руки, но теперь ты не знаешь, что будет дальше, потому что настолько наперед ты ничего не распланировал. Так?       Годжо горько усмехнулся.       — Именно.       — А все, ну, — Секо на секунду замялась, смущаясь, и Сатору подумал, что никогда не видел ее стесняющейся, и это напрягало, — все правда так серьезно?       Годжо нахмурился в непонимании. Руки дрожали.       Не надо. Доверься мне.       — А что? Это так странно?       — Не знаю? Просто пару дней назад вы и знать друг о друге не желали, — и чуть более серьезно Секо добавила: — Мои сомнения вполне оправданы. Извинений не жди.       Проблема была в том, что у Годжо тоже были сомнения, и они должны были решиться уже через несколько часов. Гето, конечно, попросил доверять ему, но это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Какие условия он предложит? Какой формат отношений их ждет?       — Я… — неуверенно начал Сатору.       — Ты любишь его?       Секо уставилась на Годжо, будто судья в зале заседания. Вокруг не было никого: только она, Годжо и этот вопрос, ключ к приговору.       Каким же простым он был.       Секо улыбнулась: теплое сияние тронуло даже ее темные и всегда печальные глаза. Она и так знала, что такое любовь и как она выглядит.       Иэйри на мгновение коснулась кольца на пальце и бросила на него быстрый взгляд.       — Боги. Можешь даже не отвечать.       Годжо подумал, что готов был подойти к каждому в этой кофейне и закричать о том, как он любит Гето. Не повторяйте моих ошибок, не бросайте любимых. Потом будете годами жалеть.       — Но одной любви недостаточно, и ты это знаешь, — сказал он. — Последнее слово остается за Сугуру.       — Он загадка, которую тебе предстоит разгадывать всю жизнь, — выдохнула Иэйри. Уголки ее губ подрагивали. — Справишься?       Годжо хотел ответить «надеюсь» или «наверное». Сугуру, Сугуру, Сугуру. Совпадение длиною в жизнь. Как Сатору мог его разгадать? Чужая душа, родная душа.       — Да, — уверенно ответил Годжо и больше не нашел никаких слов.       Сугуру, Сугуру, Сугуру.       — Береги его, Годжо. Не сломай его.       Секо задумчиво отвела взгляд. Сатору почувствовал волну негодования внутри и случайно слишком громко стукнул чашкой по столу, привлекая к себе ненужное внимание.       — Как я могу его сломать? Я бы никогда…       — В тебе есть слишком много того, что ты готов отдавать миру. Море любви, море энергии, море себя. Но у него этого нет. Ты, может, думаешь, что тогда он отдал тебе всего крупицу себя, но он отдал тебе все. Не ошибись опять.

***

      В этот вечер Годжо отпустил своего водителя, тем самым дав ему внеплановый выходной: Сатору хотел держать руль в руках самостоятельно, разменивая метр за метром по дороге к дому Гето.       Он забрал с закрытого паркинга свой старый спорткар, поддавшись внезапной ностальгии по юношеству, и любовно коснулся рукой обтянутого кожей руля. Мотор довольно ревел под капотом, будто исполнял балладу о многолетней тоске по своему хозяину. Снег незамысловатым узором падал на лобовое стекло и тут же превращался в воду, которую послушно убирали дворники.       Сатору как никогда тщательно соблюдал правила дорожного движения: отсчитывал каждый поворот, загодя останавливался перед каждым светофором, ловя восхищенные отменной машиной взгляды с соседних боковых окон. Он думал, что это бы понравилось Сугуру: порядок, сплошной порядок. Годжо хотел показать, что умеет ему следовать, что заслуживает доверия.       Он нервничал так, что не обратил ни малейшего внимания на джип, который грубо и неосторожно его подрезал, и даже не обматерил резко выехавшего на дорогу парня на самокате.       Улица, где находился дом Гето, была тупиковой и усыпанной снегом, будто изображение на новогодней открытке. Тусклые фонари едва освещали улицу, состоящую из ряда маленьких обжитых домиков и привязанных к забору запорошенных велосипедов.       Тишина ласкала слух: Сатору, проводящий жизнь на шумных стадионах, в час-пиках переполненных улиц и в звоне стекла бокалов с шампанским, не привык к спокойствию, где мысли в голове были громче динамиков. В какой-то степени это успокаивало, а в какой-то вызывало напряжение. Не каждый готов остаться наедине с собой, ведь так?       Годжо одним резким движением припарковался около бордюра, выкрутив руль, и вышел из машины. Его руки снова дрожали, дыхание клубками пара вырывалось изо рта. Сердце в ушах било, будто звон курантов. Бум. Бум.       Свет в доме не горел. Сатору мысленно перепроверил адрес.       Он в недоумении уставился на закрытую калитку, за которой на проходной дорожке виднелись беспорядочные следы от обуви. Все окна были пусты и завешаны жалюзи, открыто намекая, что за ними никто не прячется, в них никто не выглядывает, трепетно ожидая гостей.       Здесь никого не ждут.       Сатору достал телефон из кармана, но он снова оказался севшим, и поэтому Годжо только искусно выругался. Он четко помнил, что в тот крайний раз, что они разговаривали с Сугуру, они условились встретиться в это время. Ошибок быть не могло. Этот адрес, этот дом, ровно семь часов вечера. Гето говорил, что будет здесь целый день. Гето обещал. Он не мог исчезнуть. Только не сейчас: в день, когда все должно было решиться.       Загадка, которую не разгадать.       Годжо задыхался холодным воздухом. Его душило осознание, страшное и неотвратимое, будто чума, постепенно уничтожающая тело. Гето ушел. Гето просто попросил довериться ему. Гето ничего ему не обещал.       Казалось таким естественным потерять его, в самом-то деле: сейчас, после того чуда, что Сатору подарила жизнь. Годжо не верил в себя настолько, чтобы даже предположить, что их планы просто случайно разошлись: нет, конечно нет, все не так просто. Дело лишь в том, что Годжо — наивный дурак, думающий, что поцелуй истинной любви победит зло и концовка будет положительной.       Конечно, Гето увидел его страх, увидел серьезность намерений, и она его оттолкнула. Разве не это происходит, когда человек видит, как ты помешан на нем? Разве чья-то любовь не может показаться тебе отвратительной?       Конечно. Точно. Сомнений быть не может.       Годжо вспомнил похожий вечер: десять лет назад, зима, тихий парк и падающий с неба снег. Он осел на бордюр и прикусил губу. Пронизывающий мороз — смерть, конец, расставание. Волосы Гето были черны, как та ночь, а потом он сказал Сатору, что все кончено.       Конец того дня Годжо не помнил: то ли он напился до беспамятства, то ли просто вернулся домой и мертвым телом пролежал в постели до самого утра. Потерять Гето, что в этом такого? Только это всегда ощущалось, как потерять себя.       Сатору подошел к машине и опять достал телефон из кармана. Чертов мобильник все еще не включался, как бы отчаянно Годжо не нажимал на кнопки, а потому он озлобленно рыкнул и собрался бросить этот бесполезный кусок металла со стеклом куда-нибудь подальше в сугроб. Все кончено. Все правда кончено…       Снег падал ему на плечи.       В тот самый момент, когда Годжо уже завел руку за голову, замахиваясь, боковым зрением он заметил какое-то движение и медленно повернул голову.       Перед ним стоял Гето.       Настоящий, с красным носом и щеками, с полнейшим непониманием на лице и изумленно поднятой бровью. Волосы, видно, когда-то были собраны аккуратно, но их безжалостно помотала непогода. В замерзшей руке он держал выдвижную ручку от небольшого чемодана, оставившего на снегу за собой ровные следы, и на его лице не отразилось ни капли радости от встречи.       Будто в какой-то идиотской комедии они смотрели друг на друга молча целую минуту, казавшуюся вечностью: Гето не говорил ничего, пока Годжо не опустил руку с телефоном и не повернулся к нему всем телом. Картина маслом.       — Да я не против, чтобы ты его реально выкинул, — сказал Сугуру с напускным спокойствием, скрещивая руки на груди. Чемодан завалился на бок. — Если ты им не пользуешься, то зачем он вообще тебе нужен? И я ведь уверен, что в машине у тебя есть хренов шнур, чтобы зарядить хренов телефон, но ты опять выбираешь ничего не делать и заставлять меня стоять на морозе без возможности дозвониться…       Годжо заслушался его голосом, будто колыбельной: прекрасный, чуть хриплый и мягкий, будто треск поленьев в камине, а потом сделал шаг вперед и порывисто обнял Сугуру. Облегчение было несравнимо ни с чем другим. Злой, раздраженный Сугуру. Как это было прекрасно.       Он был здесь. Он правда был здесь.       Гето сначала обреченно вздохнул, выражая недовольство, а потом смиренно обвил руками торс Сатору. От него снова пахло сигаретами, но этот запах был таким родным, что у Годжо чуть не защипало в глазах. Здесь.       — Ну, может, объяснишь, почему ты опоздал на час? — раздался где-то возле уха Годжо вкрадчивый шепот. Казалось, возмущение отпустило Гето. Годжо чувствовал всем телом его сбившееся дыхание.       — Какой еще час? — нахмурился Сатору и крепче сжал Сугуру в своих руках. Здесь. Правда здесь. Он порывисто поцеловал его плечо, прикрытое курткой. — Я ведь приехал вовремя.       — Мы договаривались на шесть, балда. Я чуть с ума не сошел.       Годжо только виновато пискнул. Может, он засиделся с Секо и перепутал время?       И правда. Какая глупость.       Сердце все еще громко-громко стучало, и с губ Сатору сорвалось отчаянное и тихое:       — Я боялся, что ты ушел. Навсегда.       Гето хохотнул:       — Я боялся, что ты не приедешь. Успел уже съездить к твоей квартире и вернуться сюда.       — Так мне отдать тебе деньги за такси?       — Пошел к черту.       Годжо отпустил Гето с самым отъявленным нежеланием, какое только мог изобразить.       Будущее. Какое у них будущее?       Неловкая тишина снова заполнила собой пространство. Где-то вдалеке завизжала сигнализация.       Сатору посмотрел на Сугуру, стремясь урвать все самые мелкие детали, надеясь избавиться от чувства отвратительного дежавю. Гето выглядел немного уставшим и был чересчур бледен, но искусанные губы были изогнуты в полуулыбке. Расслабленное выражение, чуть влажный блеск глаз. Красивый и недосягаемый, как божество.       — Прости, но… чемодан? — спросил Годжо, кивая головой на стоящий в стороне багаж, и улыбнулся.       Гето тут же нахмурился, и его лицо приняло привычный вид: лицо человека, которого перманентно раздражала жизнь.       — Неважно, — резко отчеканил он так, будто в этом чемодане было что-то постыдное. — Кажется, я должен тебе что-то сказать. Я подумал.       Годжо иступленно заморгал. Гето отвел взгляд в сторону, его зрачки бегали туда-сюда. Волнение и Гето? Эти вещи казались несовместимыми настолько, что Сатору сам заволновался.       Прошла пара секунд. Гето все еще молчал и нервно жевал нижнюю губу. Годжо начал волноваться еще сильнее. Сердце пропускало удары.       Прости, Сатору, но я не хочу иметь с тобой ничего общего.       Слушай, я тут поразмыслил и понял, что все это было зря. Забудем, а?       Можешь писать мне, если будет тяжело, но я правда не хочу большего.       Благодаря тебе я понял, что по-настоящему влюблен в Сукуну. Прости, что не сказал раньше.       Сугуру, все еще глядя куда угодно, только не на Сатору, резко затараторил не своим голосом, нарушая тишину:       — Что сказал тебе лейбл? Что теперь делать? Фотографии опять удалят или их оставят? Что будет со мной? Мне тоже надо отовсюду удалиться? Как часто ты в разъездах?       Годжо слушал его, выпучив глаза. Гето и волнение все еще не вязались, будто что-то противоестественное. Чего он так дергается? Причем тут фотографии и начальство? Это же мелочи, не имеющие значения.       — Мне можно будет ездить с тобой в тур? — продолжал Сугуру. — У меня работа, поэтому я не смогу ездить часто, но я буду стараться. Нам можно будет быть вместе или все же придется скрываться? Я просто подумал и решил, что-…       Годжо, прервав Гето, обеими руками схватил его за плечи и заставил посмотреть на себя. В карих глазах сверкали сталью страх и решимость. Руки у Сатору дрожали. Снова. Или это даже не прекращалось?       — Сугуру. О чем ты вообще гово-…       — О том, что меня ждет. И тебя тоже. Мы же договорились все решить, разве нет? — Гето нервно пожал плечами и развел руки в стороны.       — Да, но…       — Прости. Ну и бред, да? Я ведь должен сказать тебе совсем другое. То, что ты заслуживаешь услышать, — Гето почти рассмеялся и сделал шаг в сторону, повернувшись спиной. Уперся руками в колени и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.       — Да я и так понимаю… — сказал Сатору и сцепил пальцы рук, чтобы унять их дрожь.       Когда Гето снова обернулся, то от былой суетливости не осталось и следа. Он подошел к Годжо вплотную, смерил его внимательным взглядом и резко ткнул пальцем в грудь, будто отчитывая за наглость.       — Я хочу быть с тобой, — твердо отчеканил Сугуру, прищурившись. — Я хочу быть с тобой. Это единственный сценарий развития событий, который я готов принять. Я от чувств к тебе скрывался годами, и знаешь что? Мне надоело. Я пытался от тебя убежать, но это был бег по кругу, не так ли? Все зря. Столько потерянного времени. И все из-за того, что когда-то я испугался. Я чертов трус, Сатору. Я все еще боюсь чужого мнения. Боюсь оказаться не тем человеком, который тебе нужен. Это никуда не делось. Но теперь я знаю, что мой страх — ничто по сравнению с тем, что такое быть рядом с тобой. Я хочу просыпаться с тобой. Хочу видеть тебя каждый день. Я хотел тишины, но теперь я хочу поднимать голову и каждый раз встречаться взглядом с тобой.       У Гето задрожали губы. Он прикрыл глаза всего на секунду и дрогнувшим голосом сказал:       — Я люблю тебя. Так, как умею. Но я отдам тебе все, что у меня есть.       В норме именно Годжо был человеком, у которого постоянно подвешен язык: говорить он умел и обожал, тихо ненавидя молчание.       Но сейчас слова потерялись, ускользая из-под носа. Он не знал, что ответить, как сделать это правильно. В глазах снова защипало. Сердце переполняли чувства. Радость? Любовь? Все вместе?       — Тогда я заберу все, что есть. Тебя и твой милейший чемодан.       Лицо Гето окаменело, а потом он то ли разозлился, то ли прыснул со смеху:       — Ну ты и придур-…       Годжо взял Гето за руки, приложил их к своим щекам и перебил его:       — Сугуру, я тоже хочу быть с тобой. Я тебя не отпущу. Не повторю старых ошибок. Я сделаю все, чтобы ты был счастлив, со мной или без. Я…       Люблю тебя? Банально, просто, понятно. Слишком сами собой разумеющиеся слова.       — Я хочу посвящать тебе все время. Я хочу всему миру рассказать о тебе. Никто не посмеет удалить фотографии или стереть тебя из моей истории. Пусть привыкают.       Гето в ответ недоуменно улыбнулся: так просто и так счастливо, что Годжо не сдержался и поцеловал его в кончик носа.       — Я сказал лейблу, что беру временный отпуск от музыки. Мы и так потеряли слишком много времени, так что пока никаких туров. Я и на день с тобой не расстанусь, понял?       Сатору по-хозяйски положил руку на плечо Сугуру и притянул его к себе: жест, опять напомнивший ему юношество. Они вдвоем против всего мира. Так было раньше и так будет сейчас.       Гето коснулся пальцами руки на своем плече и удивленно посмотрел на Годжо.       — То есть?       Годжо быстро поцеловал его в губы и тут же отстранился. На лице Гето блеснуло смущение и удовлетворение.       — То есть ты от меня еще устанешь, поверь мне, — уверил его Сатору.       — Подожди, подожди. Что именно тебе сказали?       — Сугуру, любовь моя. Они с дулом у виска приказали мне взять тебя и уехать далеко-далеко, а потом днями не выпускать из постели. Ты ведь для этого собрал чемодан?       Гето нахмурился, смерив Годжо презрительным взглядом, а потом снова расцвел в улыбке и кивнул самому себе. Видимо, он готов был с этим смириться.       — Если только куда-нибудь, где тепло.       — Тогда решено.       Они оба рассмеялись. Годжо переполняла любовь: он видел ее в снеге, чувствовал ее укусы на щеках, держал ее в своих руках. Ночь казалась светлее, чем была до этого.       Сатору молча загрузил в багажник чемодан Сугуру.       Они уставились друг на друга, будто впервые.       Не верится. Не верится.       Гето достал из кармана пачку сигарет, кивнув Годжо, чтобы тот садился в машину и не мерз на улице, но Сатору вырвал пачку из его рук и настойчиво пригрозил ему пальцем.       — Стоп-стоп. Ты у меня эту гадость бросишь, — усмехнулся он.       — Я уже не маленький, сам разберусь, — возразил Сугуру и потянулся за пачкой. — Отдай.       Годжо выкинул пачку сигарет в снег, секундно насладившись яростью, написанной на лице Гето, а потом поцеловал его: медленно, многообещающе, жарко. Одна рука притянула послушное тело Сугуру к Сатору, а другую он запустил в его мягкие волосы. Сердце в груди пело от радости, воздух показался теплым, предвещающим весну, хотя на дворе еще был декабрь.       — Я люблю тебя, — выдохнул Годжо в любимые губы.       А потом услышал щелк камеры и звук вспышки.       За соседним кустом собралась небольшая толпа папарацци: они пытались слиться с обстановкой, соблюдая тишину и не делая резких движений, но их группка уже почти стояла у придорожного фонаря. На пару секунд замерли и фотографы, и Годжо с Гето: все в недоумении уставились друг на друга.       Сугуру тяжело вздохнул.       — Вы серьезно, ребята? У нас так-то личный момент, — крикнул он папарацци.       — Извините! — ответил кто-то из толпы. — Продолжайте, пожалуйста. Мы не будем мешать.       — Что-что ты там сказал? Валите-ка отсюда, — сказал Годжо.       Но папарацци так и не сдвинулись с места, будто болванчики.       — Забей, — прошептал ему Гето. По его лицу можно было решить, что на самом деле появление фотографов только подняло ему настроение. — Поехали уже куда-нибудь.       Годжо кивнул. Хлопнули двери машины. Зажглись фары. Взревел мотор.       Будущее было впереди.