Лечит или калечит?

      Утреннее солнце ласкало кроны деревьев, мягкие лучи просачивались сквозь изумрудные листья и падали на мрамор витиеватой лестницы рассыпчатым узором. Прошел почти век с катаклизма, природа быстро брала свое — громадные кратеры и борозды, оставленные механическими титанами из Кхаэнри’ах почти полностью обросли и зажили растениями.       Покрытый тенью силуэт миновал открытые двери Академии, проходя сквозь толпу студентов скорым шагом. Его мало интересовали зеваки на пути, которых он ловко обходил, но он их, почему-то, волновал настолько, что вечно притягивал непрошенное внимание.       Зандик привык к косым взглядам или нарочно громким шепоткам за спиной. В детстве он искренне не понимал причину такой враждебности сверстников, и почему раз за разом его изгоняли из маленьких социальных кружков. Но складывалось ощущение, что с переходом из одной возрастной группы в другую, общественная неприязнь только усиливалась.       Может, дети пугались его ярких глаз? Или их вгоняли в жуть его любознательность и выдающийся ум? Да, он не родился с внутренним механизмом распознавания незатейливого подтекста, но и родители не удосужились постараться над будущим ребенка в обществе.       О каком усердии и заботе может идти речь, если они сознательно нарекли младенца «Еретиком».       Ему не объясняли, что сверстники не любят, когда он странно двигается и резко замирает, и что не всем нравится набивать лягушачьи шкурки палками, чтобы они снова «запрыгали». Могли бы, конечно, но проще просто отлупить. Пока что не будем вдаваться в подробности давно забытой жизни под родительской крышей, ни к чему портить величавый образ Доктора.       Высокая дверь с символом Спантамада поддалась резкому толчку, открывая знакомый коридор с кабинетами по обе стороны. Зандик спешил не от того, что опаздывал — он никогда не опаздывал, по крайней мере, на интересующие его предметы, просто у него была привычка занимать определенное место на трибуне, с которого проще всего выходить и заходить.       Зандик был красив, необычайно красив: густые, кучерявые и светло-голубые волосы, пышные ресницы, украшавшие алые глаза со слегка опущенным внешним уголком, выразительные брови, длинный крючковатый нос, уже вытянутое лицо и постепенно проявляющаяся линяя острой челюсти. Да, на смуглой коже выскакивали отроческие прыщи время от времени, и острые зубы были слегка кривые и «заборчиком» на нижнем ряду, но таков уж пубертат, что поделать.       (Все верно, при создании сегментов Прайм позаботился об их прикусе, прежде всего вправив свой).       Юноша имел длинное тело без явных признаков мышц, на пояснице расползлось три горизонтальных растяжки от резкого скачка роста, вдоль рук уже красовались свежие ссадины и небольшие ожоги от пренебрежения правилами безопасности и неосторожности в экспедициях.       К сожалению, даже внешний вид не мог компенсировать его… специфичный характер. Поэтому одногруппники и одногруппницы, имевшие в нем заинтересованность, теряли ее ровно в тот момент, когда Зандик открывал рот:       «Нет, не хочу. Смысл мне с тобой куда-либо идти? Я сам могу поесть, а с такой интеллектуально кастрированной компанией делить пищу желанием не горю.»       «Что? Тебе интересны мои работы? Назови сначала все виды органических соединений в условиях активного увядания. Что и требовалось доказать — ты даже основополагающий тезис не в состоянии осмыслить.»       «Я более чем способен сам сделать домашний проект, зачем мне делать его у тебя?»       Тогда он уже имел довольно четкое представление о видах межличностных взаимодействий, но мимикрировать под них не стал из принципа. В целом, Зандику было комфортно в одиночестве, и острой нужды в друзьях или, боже упаси, партнерах, не испытывал. Если бы в его окружении был кто-то его уровня, он бы с радостью проявил инициативу и попробовал познакомиться. Но увы, за те несколько лет, когда он был вынужден участвовать в круговороте общества, так никого стоящего не обнаружил, на данном курсе, по крайней мере.       И вот, сидя на своем излюбленном месте, Зандик искоса наблюдал, как аудиторию медленно заполняют студни. Половина просто заходила и садилась — по парам, по троицам, не сильно шумела и не раздражала материю. Но другая половина, состоящая из привилегированных подростковым обществом одногруппников, завалилась внутрь с животным гоготом, пылко обсуждая как весело прошли их выходные.       Он не запоминал их имена, но лица прекрасно различал: брюнетку с тонкими бровями и светло-карими глазами, постоянно окружающую себя табуном примитивных самцов; низкую шатенку с пухлыми губами; коротко стриженного, высокого блондина, наверное, из Мондштадта, купающегося в лучах внимания со всех сторон; загорелого шатена с неизуродованным интеллектом лицом и мышцами больше головы; и еще несколько переменчивых звеньев.       От них всегда несло смесью приторного уда, передержанными падисарами и сандалом, перегаром с характерным для гашиша землистым ароматом. Он запомнил их лица, потому что они всегда оказывались в поле зрения против его воли. Каждый раз когда они намеренно шли в его сторону, поясницу щипал знакомый страх, а под грудной клеткой оседало жгучее желание ответить им в стократ.       Зандик бы смог. В глубине условной души он даже хотел, чтобы они пересекли эту черту, дали повод, ведь быть бесцельно жестоким глупо, а Зандик не глуп и не стал бы влезать в проблемы с юридическими последствиями просто так.       Бирюзовые жилетки и белые абайи приближались, поднимаясь по самым близким к нему ступеням. Их губы скалились в злорадные ухмылки, обнажая ряды ровных зубов и вытягивая ужимки на их мордах. Высокая брюнетка шла впереди всех под локоть с блондинистым парнем, нарочито громко обсуждая бурные выходные и пиля взглядом Зандика, отпуская нелестные комментарии в его сторону, пока шатенка семенила за ней и хихикала в такт каждой фразы, стараясь протиснуться своими выразительными телесами между ней и блондином, а коренастый парень вообще остался мяться где-то у первых рядов.       Он не испытывал к ним ненависти от того, что они в силу ограниченности кругозора находили его асоциальность уморительной. Конформизм, мерзопакостный и такой заурядный, вызывал в нем отвращение, преумноженное подростковым максимализмом.

***

      Читая содержимое дневника прежде подобной особи, в багровых глазах невольно мелькало былое пренебрежение. Проходясь по записям о беззаботных буднях с насыщенной социальной жизнью, закономерно перетекающих в маргинальный кошмар и камерный ужас, злорадно ликовало студенческое «я».       Все верно, личная книжка Амиры оказалась в лапах Доктора, подтверждая ее самые тревожные опасения. Среднее чтиво, если честно, но крайне полезное для составления полного досье в целях эксплуатации. Например, в периоды активного употребления приемная мать ласково обзывала ее «кахба» и «мудмина», запирала дома и отпаивала мерзким травяным настоем, параллельно подозревала в том, что месячные пропали из-за беременности и каждые полгода водила к знакомой знахарке на осмотр, чтобы чадо не понесло от очередного половозрелого старшекурсника.       Основываясь на данных с имеющихся анализов и записей о самочувствии, Дотторе прикинул, что уже к семнадцати годам ее цикл окончательно сбился, иначе не объяснить невероятную удачу в избегании такой участи. Объясняет остановку развития зон, зависящих от эстрогена.       Потерев переносицу, Прайм завел витиеватую голубую прядь за ухо и откинулся в кресле, вальяжно скрестив ноги. Он пролистал несколько месяцев, пропуская душевные терзания и неразборчивые каракули на скомканной или запачканной бумаге, и, по воле госпожи удачи, остановился на невероятно занимательной части: «Заур — 23; такое себе, под конец все отбилось. Аади — 21; было неплохо, но совсем безыдейный, сама все делала. Нирав — 16; случайно получилось. Мне его так жалко стало, я так плохо с ним пару лет назад поступила, извинилась так. Больше не увидимся. Джавад — 18; очень хорошо, все понравилось, может еще пересечемся. Имран — 18; среднячок. Карим -17; приемлемо, дал сверху пару грамм. Жади — потрясающе, 100% надо еще встретиться, надеюсь, она тоже будет не против. Фарид — 17; ну такое, сначала сделала горло, а он работать ртом не захотел. Рами — 12; на него смотреть было тошно, передернула и убежала, еще и тонкий. Тамик — 9; без комментариев. Не мой типаж вообще, зачем к ним полезла — без понятия, во всем опий виноват. …» (Еще несколько имен было написано неразборчиво. Судя по пробелам между буквами и разницей в почерке, промежуток между списками составляет где-то год) « Захир — 11; очень загадочный… И красивый, наверное, маску до конца не снимал но волосы у него хорошие, длинные и красные, там внизу тоже красные. Недобор в приборе прощаю. Алия — не очень… Джамиль — 16; нормально, но слишком говорливый. Сара; здорово, сверху была я, очень понравилось. Латифа; слишком нежная. Здорово. Марк — 15; никакого «вау», пришлось все ему показывать-рассказывать. В первый раз вижу необрезанный кстати, у них в Мондштадте не принято. Выглядит лучше, чем я думала. Мария — активная, очень активная, я устала на первом часу… Ульф — 15; главное не размер палочки, а умение волшебника. Волшебник был очень умелый. Том — 20; вообще не умел ничем управлять, но хоть красивый. Хадижа — два дня диеты с пранаямой, потом даже словами не описать, что было. Не знала, что могу так изворачиваться, по ощущениям как приход сальвии но без веществ. Раиф — 14; разочарована. Маркиз — 18; очень опытный, в Фонтейне мода на ректальные игрища и т.д., в этом что-то есть, понравилось, взяла на вооружение. Климент — 13; смешанные чувства. Красивый, высокий, умный, кудрявый, светленький, но расплакался в процессе… Я то такое люблю, но он начал про девушку с Института затирать, мда, выпроводила короче. Пьер — 14; ну, нормально. Этьенн — 11; тер вместо клитора уретру. Улизнула от него куда подальше, и картавит мерзко на своем Фонтейнском, фу. Вот Маркиз красиво мурчал, у него еще фамилия такая певучая была. Остальные — фу. …»       Багровые глаза округлились в блюдца и лицо сморщилось от такого количества имен в таблице постельных завоеваний. Не то чтобы он был удивлен, истероидные и гиперсексуальные повадки прослеживаются без вспомогательных приборов, но не целых четыре страницы же!       За три года Амира переспала с большим количеством людей, чем он за все четыреста с лишним лет. Конкретно он — Прайм, у остальных срезов число варьировалось от крепкого и постоянного нуля, как, например, у Дзеты, или около пятидесяти, как у Омикрона или застрявшего на пике гормональных штормов Эпсилона.       В заметках стали превалировать жалобы о физическом состоянии, о потере зрения, о трудности открывания глаза. Наверное, на этом фоне ей было не до половых авантюр. Оно и к лучшему — ему не хотелось засорять свой мозг информацией такого рода.       Естественно, не ему критиковать девиантное поведение, но его причуды отличаются от спонтанных скачек по причинным местам каждого встречного. Да и он не осуждает, все-таки человеческая психика очень занятная вещь, мозг просто выбрал постоянный проигрыш травмирующего события, но с ее инициативы и активным согласием. Ну, или на фоне гормональных срывов развилась нимфомания, одно другому не мешает.       Итак, имея на руках почти полный психологический портрет «А-2», он составил краткий план на обозримое будущее. Он был твердо намерен возместить тот ущерб, который она нанесла его интеллектуальной чести, с ученым пристрастием и дотошностью.       Начинать стоит с малого. «А-2» не глупа и параноидальна даже на препаратах, что немного усложняет процесс. Но с ее информационной ограниченностью можно ловко сманеврировать — она наверняка не в курсе, что ему доложили о неправильно расфасованных медикаментах, являющихся ее излюбленной парой транквилизаторов и нейролептиков.       Покладистость после короткой конфронтации не продлилась и недели. С момента подписания обновленного договора, «А-2» несколько дней держала дистанцию, оставляя обязанности с непосредственным контактом двум другим ассистенткам. Но в пятницу она имела наглость прийти на осмотр нового оборудования в секции с вторым уровнем доступа.       Еще так фамильярно обхаживала двухступенчатую конструкцию с прозрачным отделом под полированные до блеска поршни, шепталась с коллегой «№2», стоявшей слева от Доктора, а потом и вовсе стянула из рук инженера буклет с чертежами, перелистывая их нарочито громко после каждого его предложения.       — Утвердите данную модель для практической нагрузки. В случае удовлетворительных результатов-       Амира захлопнула буклет и прокашлялась.       Прайм поджал губы и резко остановился посередине фразы. Делая глубокий вдох, он сложил руки за спиной и, не поворачивая голову, поинтересовался:       — Желаете что-то добавить, «А-2»? — нарочито громко отчеканил ее номер.       — Желаю, — невозмутимо ответила она. — Стоит заменить синтетический каучук на термопластичный эластомер, порог в сто тридцать пять градусов явно не предусматривает внеплановых реакций внутри аппарата.       — И какие по вашему мнению могут случится внеплановые реакции?       — Различные. Как минимум нагревание, или из-за тяжелых смесей, — Амира сложила руки и повернулась в сторону инженера, требовательно стуча пальцами по своему плечу. Тот неуверенно качнул головой вместо кивка, вызвав недовольство ее технического величества в виде цоканья языка.       Прайм снисходительно хмыкнул. Должно быть, она не совсем понимает всю тонкость процесса и материала, который будет прогоняться через трубы. Ничего страшного, он как раз планировал продемонстрировать ей источников непосредственного материала для обработки и его реципиентов. «А-2» ведь так хотела полный пакет полномочий ассистентки, значит, следует ознакомить ее с прочими, менее везучими участниками эксперимента.       Но, отбрасывая оправданный гнев и рассуждая рационально, замечание стоит учесть.       — Допустим, — прыснул Дотторе, жестом обозначая ассистенткам «№1» и «№2» заняться тестированием аппарата, а сам развернулся на каблуках и стал медленно шагать в сторону лифта. — Пройдемте. Вас стоит ввести в порядок осведомленных лиц.       Амира не стала спешить с выполнением указа, только слегка повернула головой в его сторону. Оно и ясно: в ее положении отойти в уединенное место с Доктором означает либо очередную процедуру, либо он ее наконец удушит насмерть. Третий, секретутный вариант не рассматривается в силу того, что это не свежий и субтильный Дзета, который может бы и поддался телесному интересу, а фригидная грымза.       С другой стороны, не для этого она чуть не отбросила кони. Предлагают — надо брать. Дотторе неподвижно стоял в конце прохода рядом с панелью вызова, и с каждой секундой бездействия необъяснимое ощущение обратного отсчета усиливалось. Разноглазая поджала губы и выпрямилась, складывая руки за спиной, и пошла размеренным темпом к лифту.       Прайм нажал на кнопку вызова, и, когда ее фигура приблизилась на расстояние полутора метров, прозвучал глухой сигнал и стальные двери раскрылись. Он, конечно, шагнул первым, и почти сразу надавил пальцем на «-3», вынуждая Амиру шустро засеменить в серую кабину без всякого напускного высокомерия — та проскользнула через закрывающиеся пластины и оказалась в непосредственной близости с ним, стоя почти на равных благодаря ее каблуку и с расстоянием между их плечами в ладонь.       Планировка лифта учитывала минимум четыре среднестатистических человека, поэтому места, чтобы сделать приличный шаг в сторону, было предостаточно. Прайм ожидал, что она в силу толики осторожности отступит, но нет. «А-2» развернулась лицом к выходу, показательно осмотрелась, и продолжила стоять на месте.        Она знала, что «ему» не нравится, когда кто-то влезает в его личное пространство, и что оно начиналось с вытянутой руки.       Под воротником синей рубашки, на утянутой портупеей шее выступило напряженное сухожилие от того, с какой силой он сдерживался, чтобы не избавить себя от лишних нервов. Это было бы так просто, ему даже не придется ее касаться — всего лишь один меткий укол иглой. И без того тяжелый напряжением воздух осел на блестящий пол, оставляя ограниченное пространство жужжать убийственной статикой.       Разноглазая, на чьей челюсти выступила прожилка, чуть вскинула подбородок и вдруг спросила:       — Хотите меня утилизировать? — ее голос был ровный, почти ироничный, но в том коротком эхо, отскочившем от стесняющих стен, была отчетливо слышна легкая дрожь.       Ох, Амира… Если бы ты только знала насколько. Наверное, уже успела вообразить огромный шлейф с пилами для дробления неугодных тел, или еще какую-нибудь гиперболизированную картину.       Сменилась группа натянутых мышц, и уголки губ Прайма исказились вверх. Такие еле уловимые моменты подпитывают изобретательность для новых мер, и, по совместительству, являются причиной ее дееспособности. Продолжи она упрямствовать — и акция бесконечной щедрости окончится.       — У вас есть основания для выдвижения такой гипотезы, — до ужаса спокойно протянул Дотторе, и лифт как раз издал пунктуационный сигнал.       Двери разъехались в стороны, и выйдя он продолжил:       — Но нет. Раз вы теперь уполномочены для участия в экспериментах, я, как ученый и ваш начальник, считаю нужным подключить вас к работе как можно скорее.       Не без желчи объяснил Прайм, направляясь в сторону помещений с открытыми палатами.       — Тем более с моей стороны неразумно игнорировать настолько безудержное рвение работать.       Он был уверен, что она закатила глаза. На удивление, пока что ответа не последовало, и единственным аккомпанементом был стук каблуков. Ему не надо оборачиваться, чтобы знать, что «А-2» напряглась: ширина ее шага постоянно менялась, материал перчаток скрипел вместе с шелестом халата, ворот бирюзовой рубашки шуршал при повороте головы вправо.       Приближаясь к субъектам, Амира замедлилась и ощутимо отстала — в незрячем глазу что-то стрельнуло и спустилось призрачным спазмом по шее. От неожиданности по спине расползлись мурашки, но дрейфить уже поздно. Доктор ожидал ее около закрытой койки; угол обзора не позволял увидеть ничего, кроме слепящего бело-голубого света, отражающегося от плитки стен, и миража из штор.       Разноглазая медленно зашла в помещение, в стерильной прохладе витал запах застоявшейся серы и чего-то сладкого, облаченная в черно-синее рука плавно поднялась и потянула за леску на штанге.       — Это один из приоритетных проектов, — под звон колец отодвигающихся штор пояснил Прайм, не скрывая ухмылки. — Подойдите, мне как раз нужно ваше участие.       Открывалась койка за койкой, на которых лежали полуживые тела в больничных рубашках: на их облысевших головах туго сидели пластиковые шапки с электродами, склера тусклых глаз потемнела до серо-желтого цвета, костлявые пальцы бесшумно стучали метрономом по матрасу.       Амира поморщилась. Сердце тяжело отбивало в ребра, внутри затягивался тугой кнут из отвращения куда более личного, и приблизившись к изножью самой правой кровати, у которой стоял Доктор, она увидела то, от чего волосы на затылке встали дыбом.       Отвратительно знакомая синева, сидевшая в глубоких следах от инъекций на руках, ороговевшая ткань вокруг пластов пересаженной кожи покрылась рассыпными, голубыми волдырями, воткнутые в набухшую вену иглы — все то, о чем она когда-то читала в отчетах Дзеты, предстало перед ней во плоти.       Она не могла представить, насколько ужасно это лицезреть вживую. Не от того, что страдающие люди, исковерканные под цифры с буквами имеют дефекты от экспериментов, а от осознания, что причина их состояния прямо сейчас плескалась под ее правым глазом.       Нельзя было думать о том, какой ужас разваливающегося тела они переживают, или как их человеческое нутро низвели до отрицательного состояния во имя науки, а то, что она все еще полностью не застрахована от становления одной из них… Нельзя.       Пол под ногами начал кренить, Амира повернула голову и насчитала еще семь подопытных — каждый покрытый синей паутиной, и от Дотторе не скрылось то, как глубоко она стала дышать, лишь бы побороть тошноту и головокружение.       — Занимательно, не так ли? Как один и тот же раздражитель может по разному проявляться, — риторически спросил Прайм, направляясь к правой стороне койки. — Хотя, «это» больше подходит под определение вируса. Как видите, оно очень избирательно в носителях.       Он говорил так буднично, параллельно подтягивая к себе металлическую полку с приборами. Амира стиснула зубы, смотря куда угодно, лишь бы не на человека перед собой.       — Я решил совместить информативное с продуктивным. Проведите смену капельницы и обработайте открывшиеся раны, вы же должны были приобрести санитарные навыки, помимо уже имеющихся. — Дотторе кивнул в сторону субъекта и сделал шаг назад, складывая руки за спиной. Вид ее внутреннего потрясения оправдывал каждую секунду нахождения в ее компании.       Разноглазая злостно впилась взглядом в его надменное, отвратительно безучастное лицо, и набрав грудью воздух выпрямилась. Ее воротило от идеи касания бедного мужчины, лежащего перед ней — вдруг эта дрянь внутри ее как-то повлияет на его состояние, и это будет на ее совести?       Вот, очередное последствие спадающего эффекта медикаментов. Ей было не все равно на абсолютно чужого человека, и это вымораживало до полыхающего гнева, после которого становилось стыдно — и так по кругу, пока активное вещество вновь не окажется в кровотоке.       Найдя в себе силы, Амира решительно обошла кровать, останавливаясь справа от подопытного. Сняв с себя перчатки, задевая бинт на пробитой правой руке, она принялась обеззараживать кожу спиртовыми валиками, после чего натянула скрипящую силиконовую пару.       Она начала процедуру, открывая зажим капельницы и откладывая пустой пакет в лоток, оперативно доставая с полки новую порцию для диализа с блестящим отливом, наверное, от какого-то нового компонента.       — В чем цель этого «проекта»? — Разноглазая скривила губы, заполняя тишину своим раздражительным голосом.       — Нецелесообразно проводить над «источником» столь уникального материала критические эксперименты. Пока что. Тем более, — Дотторе усмехнулся, мерными шагами перемещаясь на левую сторону палаты, задерживаясь позади нее критикующей тенью, рассматривая показатели на приборах, — все познается в сравнении. Всего лишь участок цепочки генов отделяет ваш организм от подобного мгновенного поражения.       Прайм специально использовал формулировки, имевшие положительный окрас, в отрицательном контексте. Не мгновенное поражение, очевидно, не означает отсутствие процесса, а его снобский тон подразумевал, что при желании он может его ускорить.       — Крайне утешительно это знать, но вы не ответили на вопрос, — она покосилась на него, заканчивая фиксацию нового пакета на штанге и принялась за обработку сукровиц, проводя спиртованной ваткой по тонкой коже несчастного. — В чем цель? Вряд ли это должно способствовать моему лечению, только если не ищите самый изощренный способ моей кончины.       — Это информация вам не положена, — фыркнув отрезал он, поворачиваясь к ней лицом. — И согласно новой форме договора, я обязан сообщать лишь то, что касается непосредственно вашего… лечения.       Амира вздернула бровь, обвивая пальцы вокруг тощего запястья подопытного и с легкостью поднимая атрофированную руку, счищая затхлые корки с нарастающим чувством стыда, которое успешно затмевала вербальная дуэль.       — Проект широкого назначения, значит. Но я все еще его прямая участница и, как вы сами обозначили мою позицию, «источник», следовательно, касающиеся меня детали должны быть озвучены по моему требованию.       Он цокнул языком, стискивая зубы от очередной софистики, и звон латунной подошвы стал медленно к ней приближаться.       — Ваша манера продолжать заведомо невыгодный диалог поражает, — едко подметил Дотторе, останавливаясь слева от нее. Он выдержал паузу, молча наблюдая за тем, как «А-2» обрабатывала и очищало субъект, не издававший звуков помимо тихого дыхания. — Хотя, если так подумать, кое-чем я могу поделиться.       Вдруг, Прайм оказался справа от нее, и четким движением руки расстегнул больничную рубашку подопытного, открывая обзор на обезображенное туловище. Сквозь кожу были видны вкрапления синего в выпирающей грудной клетке, по линии лимфатической системы пульсировали светлые шишки, вокруг которых собирались и набухали темные вены.       — Вы осведомлены о свойстве артерий земли? Сейчас вы наблюдаете то, как ваш «материал» реагирует на их содержимое, — его голос понизился, не упуская возможности насыпать соль на рану, — изначально мне показалось это абсурдной идеей, ведь это энергетическая материя, но, оказывается, содержимое вашей пораженной зоны может формировать вокруг скоплений барьер и удерживать их в организме.       Амира напрягла все мышцы лица, лишь бы не сморщиться от отвратительной смеси страха и тошноты. Каждое сказанное им слово дублировалось гадким голоском в затылке, твердящим, что с ней непременно случиться такое же, и вслед ее мысли раздался снисходительный смешок.       — Можете не переживать, «А-2», пока что процесс нужен для пополнения данных. Но, в случае положительных результатов… — Прайм сжал длинными пальцами шишку под ключицей, проворачивая плотный шарик под глухой вой субъекта, — вам введут экспериментальную дозу. Вы женщина не самая избирательная в таких вопросах, так что проблемой для вас это не будет.       Теперь была ее очередь цокать языком. Закатив глаза, она сложила руки на груди и отвернула голову, влево, чтобы несчастный был в слепой зоне.       — Моя избирательность или отсутствие оного не влияет на вещества, которые мне тут вводят или нет. Не самое ваше остроумное замечание.       — Как вам угодно, — слегка скривив губы фыркнул Дотторе, отстраняясь от подопытного и поворачиваясь к разноглазой. — Рабочий день вы проведете здесь за наблюдением. Об улучшении или ухудшении своего состояния своевременно будете сообщать ответственной медсестре. Приступайте.       Бросив строгий приказ, он выпрямился и с непомерной важностью в походке удалился из помещения, оставляя за собой осязаемый след неприязни.       Амира нахмурилась и нарочито громко вздохнула. Если так подумать, ей действительно стало лучше. Физически, по крайней мере — ее руки даже не тряслись, несмотря на внутреннее потрясение и остаточный шок, и легкий спазм прошел так же быстро, как и начался.       Невероятно изощренно. Ее острый слух ловил каждый измученный вздох, в черноте правого глаза мерещилась тусклая пульсация человеческих сосудов, и каждый раз, когда она случайно поднимала взгляд на лица, лишенные мыслительного процесса, сердце неудобно кололо. Под конец смены ей казалось, что в зрачке правого глаза выжглись нитки синей гадости, покрывающей лежащие тела, в горле сушило, брови под маской застыли в хмуром положении.       Ситуацию усугубляла занесенный Дотторе кумия. Амира не могла не думать о том, что со дня на день под ее кожей начнут набухать клоки из внутренностей артерий земли. Естественно, он не стал бы спускать ей с рук ее выходку, она на это и не надеялась, но с чего он решил, что она будет терпеть его измывательства?       На каждое его действие будет противодействие. Видимая пассивность Прайма не означала то, что при тихом послушании он бы ее игнорировал и ее бытие в заключении белых стен и цифр в отчете было проще, нет. Напротив — с ней бы все равно произошли все те же процедуры и анализы, может и хуже, ведь она не имела бы достаточный информационный вес, и все проводилось без ее ведома.       Знание и осведомленность — ценнейшие приборы в случае отсутствия альтернативных средств, да и сбавлять обороты уже поздно.       Стиснув зубы, под жужжание слепящих ламп и шум приборов, Амира сдернула перчатки, выкидывая их в урну и хватая свои с передвижной полки, прежде чем устремиться к лифту. В ее голове уже начал формироваться ответный удар параллельно голосу разума, требующим как следует осмотреть подземный этаж пока есть возможность.       Но в приоритете было немедленное проглатывание уже почти бесполезных таблеток и Наташа, с которой можно походить и нагрузить очередным словесным отчетом о себе любимой.       Что же касается встречным мерам — как раз подвернулась поездка на Восточный сектор, на этот раз с ее участием. Видите ли, Прайму пришел в голову один эксперимент, который он как всегда озвучит только постфактум.

***

      Через два дня, морозным утром последней среды декабря, они стояли на станции в напряженной тишине. На плечах Дотторе сидела помпезная шинель Предвестника, а силуэт Амиры дополняла рядовая темная вариация, в которой до сих пор мерзло все что можно и нельзя. Темно-бирюзовые волосы были распущены, так как даже застегнутая ткань не грела шею, а длинная прядь, обмотанная вокруг шеи неплохо справлялась с задачей.       Отвратительный климат. Амира до сих пор не могла вообразить, что можно жить в таком холоде на постоянной основе, без тепла, зелени, и лазурных прудов.       В ожидании состава, разноглазая то и дело жевала внутреннюю часть щек, не переставая завистливо глазеть в сторону статичной фигуры Прайма, от которого несло антисептиком и сигаретами.       Наверное у него целая пачка в кармане, и зажигалка полная бензина, а табак плотный и без примесей, и либо вселенная решила над ней поиздеваться с утра пораньше, либо он действительно мог читать ее мысли, потому что этот напыщенный гад выудил сверток и демонстративно начал смаковать сигаретный дым.       Она была уверена, что он искоса наблюдал за тем как ее корежит, и судя по тому, что по приезде поезда Дотторе выкинул на платформу почти целую сигарету и не стал тушить подошвой — откровенно издевался.       Закатив глаза и пробурчав грязное ругательство под нос, Амира зашла за ним в вагон. Бархатная обивка приглушала стук ее сапогов, и пока Прайм прошел мимо кондукторов в свое просторное купе, ее вежливо остановили, не давая возможности даже заглянуть внутрь, и миловидный юноша провел ее по коридору в следующий вагон.       Это конечно не целый личный отсек, но купе, положенное для ассистентов выглядело на порядок лучше чем в поезде для рабочих — просторное, с столиком из осины у окна, обрамленное голубыми шторками, сиденья были визуально мягче и справа от разъезжающейся двери находились крючки для одежды.       Наташа рассказывала про градации: коммерческие, общественные, и служебные, которые тоже делились на два класса, и даже случайно проболталась, что предпочитает личную транспортировку, а это значит, что ее семья владела целым поездом.       Прикинув в уме себестоимость, затраты на обслуживание и персонал, выходило то, что в Наташу надо вцепиться еще крепче, и в ее счета в том числе. Да, паразитирование, да, плохая, а кто хороший?       Кивнув фатуусу и закрыв за собой дверь, Амира скинула с плеч шинель и халат, вешая их на крючок — в салоне было на удивление достаточно тепло, чтобы не сидеть съежившись.       Оставшись в верхней одежде, она грузно уселась лицом против движения, откидывая голову назад и расстегивая верхнюю пуговицу бирюзовой рубашки, ощупывая обнаженную шею на наличие воспалений — новый бзик из-за увиденных субъектов. Меж темными бровями пролегла напряженная морщинка, бледный свет сочился через небольшое окно и ложился на острые грани ее сосредоточенного лица, сползая вниз по приталенной плоскости жилета.       Имея обширное количество информации об устройстве и расположении зданий в Восточном секторе, разноглазая определила свою цель, и в течение маршрута обдумывала способы ее осуществления. Вряд ли ей позволят самостоятельно шарахаться по амбарам и энергокамерам, но кое-какой охранник наверняка с удовольствием выполнит небольшую просьбу.       Как удобно, что амбала Станислава перманентно определили в этот комплекс, наверняка еще и повысили, так что проблем с уровнем доступа быть не должно.       Наконец, когда пышные ели и белые просторы сменились бетонным пейзажем, поезд остановился и они сошли на станцию Восточного сектора. Разноглазая не спешила идти в ногу с начальником, предпочитая с интересом осматривать округу. Но, к ее удивлению, ни шума рабочих на гидроэлектростанции, ни гула котлов не было слышно, только естественный гром водопада.       Ее взгляд цеплялся за шеренги проходящих мимо рабочих и солдат, стараясь найти мясистого брюнета, пока Прайм с характерной важностью шел в сторону возвышающихся серых цилиндров.       — Надеюсь, вы понимаете что я бы не стала действительно устраивать саботаж, хотя могла бы, — сравнявшись с Праймом начала разговор разноглазая, складывая руки за спиной. — По другому вы отказываетесь слушать, что уж поделать.       — Само собой. Было бы что слушать.       — Тем не менее, вы послушали. Может, наконец расскажете, для чего именно моя персона была сюда доставлена?       — Какая удивительно точная формулировка, — хмыкнул Доктор, продолжая идти вглубь территории к оцепленному участку с аномалией. — Всего лишь небольшая проверка гипотезы. Я бы с удовольствием провел это без вашего участия, но увы, такого способа пока не обнаружил.       — Увы не то слово. Довольно упадочное состояние «ГЭС», кстати. Я думала работа будет оживленнее, учитывая коэффициент полезного действия.       — Не стройте из себя дуру, у вас слишком хорошо получается. Я не стану разглашать состояние аппаратуры, вы ведь на это рассчитываете?       — Нет, конечно, — закатывая глаза фыркнула Амира. — Я не могу поинтересоваться деталями из своей экспертной сферы?       — Экспертной это смело сказано.       — Но не ложно.              Прайм поморщился и прыснул, останавливаясь около места происшествия. Глубокие фиолетовые вкрапления начали поглощать каменистую породу и замещать ее энергией бездны подобно минерализации, и чем ближе подходила «А-2», тем ярче становилась пульсация и глухой звон изнутри.       Она осторожно подошла ближе, и, имея неосторожность выпустить Доктора из поля ограниченного зрения, оказалась рядом со спуском. Непринужденным движением руки, ладонь уперлась в спину разноглазой и слегка толкнула вперед, но этого было достаточно, чтобы та потеряла равновесие и кубарем свалилась в выкопанную площадь с растерянным визгом.       Разноглазая упала на руки, твердая порода кусаче давила в ладони и костлявые голени. Зашипев, она подскочила на ноги и подняла голову, чтобы увидеть ухмыляющееся лицо Прайма, точнее только нижнюю его часть — он походил на огромного рахитного ворона с нахохлившимся оперением.       — Как это понимать?! А если бы я нос расшибла? А если бы голову!       — Не верещите, это часть эксперимента, — невозмутимо отмахнулся он, подступая ближе к краю ямы. — Как видите, зараженный узел стал причиной небольшой аварии, и согласно моей теории, оно может реагировать на различного состава раздражители.       — И что мне делать? А если я буду на «это» реагировать и умру?! Это буквально элементальная опухоль! — праведно вспылила «А-2», всплескивая руками, на что Доктор лишь хмыкнул, злорадно нависая черной тенью.       — Как раз это и узнаем. Засекайте полчаса, об изменениях сообщите по истечению времени, — по мановению его руки, по краям нарисовались работники, поправляющие отслеживающую аппаратуру.       Убедившись, что она вот-вот самовоспламенится от злости и дискомфорта нахождения в столь уязвимой и наблюдаемой позиции, Прайм развернулся и не спеша покинул оцепленную местность, оставляя следить двух фатуусов.       У Амиры слов не было. Это уже все границы переходит! Она чуть не зарычала сквозь стиснутые зубы и начала наворачивать круги по зараженному периметру в надежде сбросить пар, потому что ни о чем другом, кроме как расщеплении этой чертовой голубой бошки об угол темно-фиолетовых шипов, она думать не могла.       Хоть коллеги просто молча сидели на поверхности, на том спасибо.       Не исключено, что нарастающий гнев был симптомом нахождения в критической близости к зараженной бездной почве, но ей пришлось присесть на холодную землю от того, как по телу разливались волны напряженных нервов. Рыхлая земля служила холодной подушкой, от которой морозило в тазу и обдавало мурашками. Амира была так поглощена дикой злостью, что не сразу заметила, как в слепом глазу четко вырисовывалась система пурпурных подземных вен.       Рана на правой руке заныла с новой силой, а когда почувствовала усиленные спазмы, ее окликнул чей-то женский голос. Опять галлюцинации. Раздраженно цокнув языком, разноглазая тряхнула головой, и смахнув с перчаток пыль принялась поправлять волосы, взъерошенные от непрошенной смены положений.       — Амира! — снова послышалось, но громче, ближе.       Настолько близко, что по ощущением, она могла дотянуться до источника рукой. Оно исходило справа.       — Ибна, на холодном сидишь? Ты все себе отморозишь, вставай, вставай-вставай, — на этот раз она узнала голос.       Нечто, что исказилось в подобие ее матери было над ухом. Дыхание сперло, мицелий зараженных артерий загорелся еще ярче, а животный страх сковал каждую клетку, удерживая ее в таком положении, что Амира не смогла отвернуться от той неестественной морды, которая начала вылезать в слепой зоне.       Она забыла, как именно выглядело лицо приемной мамы из-за неосторожности с веществами, но она помнила, как оно искажалось в гневе, и как ее янтарные глаза горели отвращением, когда она раз за разом выгоняла ее из дома.       Богомерзкое, распластанное отрицательной энергией смуглое лицо с густыми, разорванными по сторонам бровями материализовалось. Край озверевшего оскала доставал чуть ли не до подбородка, каштановые волосы с седыми прядками заполняли видимое поле, ассиметричные глаза спускались вниз поплывшей акварелью.       — Не сиди, — звук исходил не из ее головы, он был рядом, — все себе отморозишь.       Амира зажмурилась, но лже-мать осталась. Оно продолжало лепетать и извиваться в аморфные фигуры, сохраняя пропорции лица в такой степени, чтобы все гнилое нутро дрожало от ужаса.       По правой стороне шеи полезли холодные следы, синева начала ползти вниз по щеке, и по завершению таймера дошла до мочки уха. Каждую секунду существо елозило перед ней, кривлялось, и издавало одни и те же фразы, глаза за маской намокли, а замершее в сидячем положении тело стало коченеть от холода и застоя кровотока.       Пока «А-2» находилась в состоянии шока и почти заработала переохлаждение, приборы засекли повышенную амплитуду пульсаций и расстояние волны, которая каждые десять минут увеличивалось на ноль целых и четыре десятых пункта, и это не могло не радовать прибывшего Прайма.       Его теория подтвердилась. С одной стороны — само собой разумеется, он не строит ложных гипотез, с другой же это означало, что стоит вложиться в создание альтернативы донора, на случай если вдруг, совершенно случайно, с имеющимся вариантом что-то произойдет.       — Время вышло. Поднимайте, — скомандовал Доктор, и рабочие спустили небольшой лаз, по которому можно было с легкостью выйти из углубления.       Когда темно-бирюзовое пятно не среагировало, в силу продолжающегося эпизода с вызванной Бездной галлюцинацией, согласно движению кисти зазвенела голубая игла. Резкое приземление острия в пульсирующий камень встрепенуло разноглазую — она подскочила, от долгого сидения смирно ноги подкосились и ей пришлось всем весом опереться о стену из породы, прежде чем скривить губы и ухватиться за лаз трясущейся от мышечных судорог рукой.       — Неожиданно продуктивная процедура, — оглядывая дрожащее тело и бело-зеленое лицо протянул Прайм. — Какие симптомы вы испытывали?       Ответа не последовало, вместо этого она нарочито методично стала стряхивать с себя остатки земли и мелких камней, затем подошла к коллеге слева от нее и достаточно тихо сообщила все то, что чувствовала в процессе.       Растерянная коллега замялась, и решила на всякий случай пересказать все Лорду Предвестнику:       — Ухудшение самочувствия, усиленные галлюцинации, видимость отложений бездны в правом глазу, боли и спазмы в правой стороне лица.       Дотторе вздохнул, склоняя голову в сторону, будто делает одолжение своим терпением. Зато она замолчала, еще один неожиданный плюс.       — Наверное, стоит устраивать такую процедуру еженедельно. Идет на пользу поддержания тишины вокруг вас, — задумчиво протянул он, цокая языком. — Сегодняшний план выполнен.       На человеческом языке это означало, что скоро прибудет поезд до главного комплекса и надо шевелиться в сторону станции. Он развернулся на каблуках, тяжелая шинель Доктора слегка поднялась на ветру, черных мех почти полностью закрывал его затылок, в который она мечтала всадить что-то продолговатое и острое.       Амира сжала челюсть, и прежде чем последовать за ним, уточнила у коллеги, не знает ли она амбала Станислава?       И какова же была удача, что, во-первых, его тут знают все, и во-вторых, у него сегодня смена.       — Сами видите, у Лорда, видимо, шило играет, поэтому забыл, — компанейски вздохнула разноглазая, выпрямляясь и прогоняя остатки аффекта, — он поручал пересмотр центров на наличие заполненных накопителей для сортировки данных, пусть Станислав доставит подходящие экземпляры кондукторам.       — Правда? Мы таких приказов не получали.       Амира демонстративно оглянулась по сторонам, будто женщина сморозила такую дурь, из-за которой ее уволят на месте.       — Это задача недельной давности, — для особо одаренных пояснила она, — приходило в факс приемного центра, вместе с приказами о пересмотре логистики.       — Я о таком не слышала.       — Тогда зайдите по дороге в центр связи и проверьте, так даже лучше будет. Но Лорд должен увидеть их на борту поезда сегодня же, ясно? — ее корежило каждый раз, когда она выговаривала официальный титул, но что поделать.       Амира шагнула ближе, складывая руки на груди и вскидывая подбородок, чтобы между ней и коллегой образовалось еще пару сантиметров разницы в росте.       — В случае невыполнения прилетит всем: сначала вам, за то что не выполнили приказ, а потом мне, за то что я не выполнила свою функцию как ассистентка. Не бубните и выполняйте, — грозно шикнула разноглазая, прежде чем покинуть пространство встрепенувшейся от градуса разговора женщины.       Она переглянулась с подругой, помогавшей следить за состоянием почвы, невербально сходясь на том, что лучше бы эта припадочная оставалась в яме.       Но указ есть указ, поэтому фатуус пошла в сторону инженерного амбара, где сейчас дежурил Станислав и передала, мол, приказ неделю не выполняли, срочно надо доставить в состав Предвестника нужные компоненты.       И как же славно, что это недалекая масса мышц даже не задалась вопросом, прежде чем доставить целые накопители длинной и шириной с ладонь прямо в руки перехватившей его Амиры. Они пересеклись на повороте между зданиями, Прайм уже подходил к вагону, поэтому то, как она филигранно запихнула детали во внутренние карманы шинели походило на любезную беседу.

***

      Она так думала, и достаточно долго — вплоть до момента посадки.       Из внимания Дотторе не ускользнуло то, что ее шаг был медленнее ожидаемого, и что ее челюсть не была в состоянии озлобленной напряженности. Но вида подавать он не стал. Вместо этого дождался, когда «А-2» отдала шинель в гардеробную, и через пару часов, прямо перед окончанием смены, испугал пожилого работника.       И не беспричинно — рукава синей рубашки были закатаны до локтей, обнажая неестественно напряженные предплечья, верхняя пуговица расстегнута, а портупея слишком туго затянута, будто остаток дня он только и делал, что вливал в себя страшное количество черного пойла и крайне усердно над чем-то работал.       Конфисковав ее шинель, он не отходя от кассы стал внимательно осматривать внутреннюю часть.       Естественно. Либо она осмелела, либо отупела, иначе не объяснить то, что накопитель находился в распоротом капюшоне шинели. Вытянув компактный серебряный прямоугольник, Прайм снисходительно ухмылнулься. Для человека не обремененного интеллектом, обнаружение такого тайника было бы сложной задачей, но на что она рассчитывала? Он уже знал, что она достаточно изобретательна, чтобы прятать вещи между слоями других, такой ход невероятно опрометчив.       По хорошему, за такое следует уволить сотрудницу с вороватыми наклонностями, еще лучше утилизировать, но в его воспаленную интеллектуальным штурмом голову пришла куда более эффективная мера. Он как раз запамятовал обозначить, что ее дневник уже достаточно давно находится в его распоряжении.       На следующий день, сразу после пробуждения, Амира увидела медсестру с одним стаканом воды в руке, которая поставила перед неприятным фактом: «пища не полагается для процедуры, следующий прием только вечером», оставила его на тумбе и исчезла за дверью палаты.       «Вот гадство,» — подумала она, значит будет либо гастроскопия, либо колоноскопия. Ни тот ни другой процесс ее не пугал, мало ли что ей будут вставлять в рот или в задний проход, никогда такого не было и вот опять, главное чтобы процедуру проводил кто угодно, кроме Дотторе.       В течении дня ей не давали ни завтрак ни обед, и какими бы пресными и невкусными они не были, желудок стал недовольно рычать и буянить, особенно в виде желчи, которая начала подступать к горлу. И без того раздражительное состояние стало невыносимым, и не дай архонты она увидит эту проклятую маску в процедурном кабинете.       Ну… как сказать.       В шесть вечера ее дернули из морозильной, где она раскладывала склянки в алфавитном порядке, та же медсестра, которая ассистировала с биопсией щитовидки. На тот момент она не пила воды уже три часа и не ела семь, и озлобленную, нежравшую Амиру привели к кабинету для обследований желудочно-кишечного тракта. Как только дверь открылась достаточно, чтобы заглянуть внутрь, она увидела голубые волосы и синюю рубашку с портупеей.       Конечно, у кушетки сидел Прайм. Завидев ее, он слегка улыбнулся, указывая рукой на подготовленную рабочую область:       — Ложитесь на левый бок, колени подтяните к груди. Полагаю, с процессом гастроскопии вы знакомы, — прокрутив длинную черную трубку с круглым утолщением в виде камеры на конце, — снимайте маску и держите руки при себе.       Разноглазая сжала губы, дергая бровью и манерно оглядывая аппарат — черная резина была подсоединена к толстому экрану над кушеткой, справа от нее располагалась тумба с приборами, а в дальнем левом углу находились полки и умывальник, вдоль стен стояли стеллажи, лампы также слепили, плитка все такая же белая.       По сравнению с теми габаритами, которые она могла без проблем удерживать в горле без рвотного рефлекса в лучшие годы, эта штука была на зубок.       Неохотно следуя инструкциям, Амира стянула с глаз маску, кидая на полку с металлической тарой для дополнительного шума, затем села на жесткую поверхность и легла набок, подтягивая колени и образуя позу крайне раздраженного эмбриона.       — Очень хорошо знакома. Продемонстрировать? — зря он надеялся на отсутствие мерзких комментариев.        Челка упала на левый глаз, и она приподняла голову, чтобы завести волосы за уши, оставляя свое недовольное лицо полностью открытым.       — Воздержусь, — невозмутимо отразил Прайм, вставая во весь рост и делая шаг ближе, и, увы, расположение играло на руку ее гадкому рту — так получилось, что темно-бирюзовая голова была прямо перед его бедрами. — Но, судя по отсутствию мандража, предложение пользовалось обширным спросом.       — От такого станет отказываться только полоумный, — ее голос сменился на отвратительно жеманный тон, и то, как она нарочито медленно переводила полуприкрытый взгляд с конца зонда, который был прямо перед ней и на уровне его паха, затем на его лицо, вызывало рвотный рефлекс. — Но как знаете. Я уже поняла, что это не ваше форте.       — Очень надеюсь, что это понимание укоренится. Открывайте рот, — тембр Доктора снизился до профессионального, и она, по правде говоря, не горела желанием растягивать и без того не самую приятную процедуру.       — С радостью, — Амира широко раскрыла челюсти, не сводя глаз с маленькой камеры, которая приближалась к ее языку и была аккурат перед ширинкой темных брюк.       — Обычно область орошается лидокаином, но, с вашей горловой пластичностью, полагаю, можно обойтись без лишних трат, — съязвил он, правой рукой удерживая зонд и направляя его вперед, пока левая удерживала остаток метра в прямом положении.       Кончик камеры прошелся по ее языку, синтетический вкус наполнил глотку, затем ниже, проходя мимо теплого окружения верхней полости и основания любопытной мышцы, а потом в горло. Влажное кольцо мышц сжалось с кашлем, стоило ей скользнуть по задней стенке и продолжить постепенно углубляться.       Но, по рефлекторной привычке и в подтверждение его слов, хват ослаб, и мягкая резина продолжила спуск, стукаясь о стенки и провоцируя постоянную выработку слюны, которую забирала трубка для отсоса, управляемая медсестрой.       Основная сложность заключалась в удержании открытого рта, и если она не ошибалась, для этого есть специальная резиновая капа, которую ей конечно не дали. Дискомфорт не был чем-то из ряда вон выходящим, просто ощущение чего-то тонкого и длинного, шарящего в ее пустом желудке.       — Для человека с вашим образом жизни удивительно, что не наблюдается внутренних ран или спайков, — почти искренне озадаченно отметил Прайм, прежде чем он начал медленно доставать зонд, — вам повезло, у прочих мудмине крайне часто встречались язвы.       От использования болезненно специфичного ругательства, которым ее называла только мать — приемная мать, зрачки сузились до полосок, а горло резко сузилось, отчего Амира начала бесконтрольно кашлять и еще сильнее скручиваться. Но Дотторе продолжал выводить гладкую трубку из тугой полости, все больше слюны начало выходить вместе с ней и капать на клеенку, в уголках разноцветных глаз начали скапливаться рефлекторные слезы, и если бы камера задела язычок у неба, то вся сегодняшняя желчь оказалась бы на кушетке.       Наконец, с влажным звуком плескающейся жидкости, зонд был полностью извлечен, и он позволил себе небольшой момент злорадства над тем, что застал ее врасплох. Но и задерживаться не стал — тут же отошел для пресечения возможных сальностей и начал процедуру дезинфекции, пока медсестра убрала слюноотсос и также отошла от переводившей дыхание Амиры, удаляясь из кабинета с инструментами в руках для очистки.       Но потрясение длилось меньше ожидаемого — в конце концов, она так и знала, что дневник окажется у него, и какое ужасное преимущество это бы не давало, это было предсказуемо. Хотя осадок остался. Разноглазая и так решила не отступать от задуманного, но после такого выпада у нее нет другого выбора, кроме как ответить с тем же напором.       — Да уж, в десять минут уложились, — с очевидным подтекстом прохрипела Амира, поднимая туловище и вставая на ноги, поправляя халат. Задерживаться она не хотела, поэтому взяла маску и без лишних слов направилась к выходу.       — В семь, — педантичности ради поправил он, дождался, когда она почти вышла, и совершенно невзначай добавил. — Интересно, на что вы делали расчет, когда украли накопитель? Неужели рассчитывали, что я и об этом не узнаю?       Амира замерла в дверях. Она ответила не сразу: поправила волосы, утерла оставшуюся влагу с глаз, надела маску.       — Какой из? — она загадочно бросила через плечо с отвратительно самодовольной рожей, складывая руки за спиной и без чувства спешки удалилась из кабинета, оставляя дверь открытой.       Он должен был немедленно ее нейтрализовать и подвести под статью о краже дорогостоящих компонентов, перчатки заскрипели от сжатых до белизны кулаков, под четкой челюстью напряглись прожилки, а зрачки багровых глаз сузились до точек под звон материализующихся игл.       Но.       Как только разнеслось последнее эхо ее каблуков, из напыщенной груди медленно вышел размеренный выдох, за которым последовал устрашающе тихий смешок, а сухие губы растянулись в еле похожую на человеческую ухмылку.       Своей очередной выходкой эта сволочь повысила степень рационально оправданных ответных мер, и если ей так необходимо рыть себе могилу, то кто он такой, чтобы отказывать пациентке?       Он с огромным удовольствием продемонстрирует весь арсенал его чудовищного гения, и пусть только попробует возыметь наглость продолжить жалкие попытки его перехитрить.       Он уже заметил, как часто она проверяет лимфоузлы на шее и у затылка, и пока «А-2» опиралась на краткосрочные и единоразовые тактики, его план уже шел полным ходом.       Наверное, из-за всей суматохи она даже не обнаружила, что из ее халата вечно пропадали таблетки. Интересно, сколько дней потребуется на полную дестабилизацию ее и без того шаткого состояния? Прайм рассчитывал на два. При таком исходе получится провести задуманный эксперимент быстрее.