october actions

шатенка проснулась, когда первые лучи раннего солнца упали на личико её, заставляя оливковые глаза в пробуждении зажмуриться. хмурый санкт-петербург впервые за время достаточно долгое улыбнулся, или хотя бы попытался смягчить свой оскал, обнажая перед ней былой красоты отголоски. бесценный момент. но виолетта не виолетта, если не пропустит его. когда она наконец со стоном громким с пола подняться удосужилась, то редко на люди выходящее солнышко вновь успело за облаками пушистыми спрятаться, будто специально от малышенко убегая. хрустнув спиной, по каждодневному ритуалу утреннему, принялась руками шаркать повсюду в поисках телефона, мыча недовольства под нос. а жизнью помотанный смартфон нашёлся всё же, под диваном, на котором ещё пару часов назад спала елизавета таинственная. почему таинственная, и самой зеленоглазой пока неясно. но не обнаружив девушку с собою рядом, она расстроилась заметно, ведь заинтересовалась особой так, как если бы та была бестселлером, на полке зачитанных до дыр потрёпанных книг. короткостриженная тогда скрасила её вечер красками яркими, забавляя вилку своими смешными, по мнению её самой, действиями. но сейчас от духа лизы в квартире оставались лишь подушки скомканные да одеяло тонкое; а ещё кружка с чаем недопитым. словно андрющенко — призрак ощущений фантомных, что заставил улыбаться её вчера широко-широко, а на деле только и искал повод улизнуть отсюда. ‌ ‌— не выпила, так я и думала. — буркнула недовольно, кружку отодвигая от себя подальше. она же так старалась сварить ей этот ромашковый чай, что даже обожглась при его изготовлении! вздохнув томно, ви кнопкой телефона щёлкнула, вглядываясь в сенсорный экран глазами ото сна красными.

6:01

— бля, сегодня проспать не получилось. — протягивает разочарованно, глаза вверх закатывая с грустью видимой. на пару идти впадлу всегда, а энергию в крови бьющуюся ключом надо же куда-то деть всё равно. заснуть опять сном непроглядным не получится — это ясно понятно. значит, остаётся только один вариант — дома остаться, прогуливая пару бесстыдно и глупо. но вариант этот был скучным до жути, а виола не умела себя в руках держать, ровно также, как и на ровном месте усидеть хотя бы минут десять. ей абсолютно всегда нужно было занимать себя чем-то. то плести языком, как бабка базарная на рынке, то просто дичь творить, лишь бы не оставаться с мыслями своими наедине. потому, желая облегчить жизнь свою, виолетта всегда старалась просыпаться на часа два-три позже нужного. но получалось у неё это далеко не всегда, и как назло, вилка пташка ранняя та ещё. сна нет ни в одном глазу, уже хочется начать взять и миру грешному улыбаться назло, крича в лицо глупости всякие, паясничая. но нет же. надо держаться, и вести себя подобно «леди» благочестивой, как мама и хотела всегда. а зеленоглазая, будто с издёвкой, всё твердила что в бога не верит — игры это затянувшиеся, и поддакивать им она не собирается никак. кстати о маме — её дома вновь нет. работает на смене двойной, ради зарплаты побольше обыденной. ви елену жалко до жути, и слёз блестящих в глазах светлых — любит сильно мать свою, но редко когда это показывает. за последние года три уж точно. между ними не пропасть даже — целая другая вселенная. так далеки друг от друга, что разучились думать друг о друге в ключе положительном. малышенко старшая считала, что дочь её эгоистка, дрянь поганая и любви не заслуживающая балованная девка, с татуировками и весельем порочным вместо мозгов. а что вилка? — для неё, елена, как пример была. женщина сильная, тащащая весь быт с работой наравне на себе, словно так правильно. будто так и было в каждой семье. но одновременно, она ненавидела её до помутнения наводящего, и звёзд взгляд застилающих, что говорило прямо о том, что девушка не в себе, и стоит сбежать куда подальше от матери родной, лишь бы не накинуться на неё с кулаками. виолетте на секунду аж плохо стало, от размышлений о матери. думать о ней — с огнём игра, ведь в конце концов, пуля на тебя же и полетит, не жалея. никогда, никогда не стоит с младшей о родителях заговаривать. ведь тот и та, кадры те ещё. о них книгу одну напиши — потребуют ещё, да с лестью лживой и восхвалениями обоюдными. ей счастье такое даром сдалось, а потому девушка только зубами скрипит тихо, в ленту соц.сетей залезая, проветрить мысли и начать думать здраво. там фотографии, истории, видео с людьми многочисленными. так много жизней чужих, воспоминаний — плохих, хороших, и не важно вовсе. все их записывают, сохраняют, хранят для чего, делятся тем что на душе. на обогрев всеобщее показывают. и у виолетту от этого дух сводит, и вызывает чувство восхищения. ей это всё кажется таким великим, ценным и недосягаемым, что вот, — она девушка из питера. увлечений нет. целей на жизнь нет. планы какие-либо отсутствуют просто-напросто, и то что ей светит в жизни скорой — дурдом или же рехаб. но даже она, девушка из питера, может интересной стать кому-либо. в её силах дарить вдохновение и духом своим заряжать кого-то по ту сторону экрана. это безусловно неописуемо прекрасно. вилка до глубины души восхищена, и нацелена на то, чтобы тоже начать хранить воспоминания свои. какие? там где ты валяешься пьяная вусмерть? хренью страдаешь? белки ловишь? разгребаешь хуйню собой наделанную сама? бежишь от мамки в универ и на тусовки? разочаровываешь её из раза в раз, а твердишь что плевать, хоть и хочется откровенно избить себя в мясо после каждой ссоры. в общем, да, шатенка хочет начать фотографировать себя, чтобы жизнь свою впечатлить на камере телефона облупеленного. но так даже лучше, верно? но как бы девушка не любила и не уважала соц.сети, начать злиться из-за чужого неудачного поста она могла за секунду, по щелчку пальцев и бесповоротно. вот вилка улыбалась блаженно минуту назад, а сейчас та чуть-ли не в бешенстве. зубы скалит, чертыхается, лишь бы не приняться строчить комментарии с предъявами как дура полная. лучше бы она сейчас на тусовке чьей-то была, а не сидела, бестолочью, уже как секунд десять, взглядом прожигая пустоту. — «кстати об этом, сегодня же вечеринка студентов у кого-то дома?» — спрашивает про себя ви, уже зная, что если пойдёт, напьётся в стельку как обычно, чувствуя заранее, как пойло дешёвое будет горло ей обжигать приятно. ну а как ещё начинать свою неделю? уж точно не спокойно и размеренно, как некоторые, вилка вступает против такого адекватного образа жизни. — скажи нет нормальностям! — кричит, как ненормальная, и смеётся громко, хватаясь за живот и в улыбке скалясь. раз. и она снова на веселе. впрочем, как и обычно. именно по этой причине, зеленоглазую не успокаивают во время времён её тяжёлых. считают, что выкарабкивается, вид же строит всесильный, значит, и на деле такая. справится. если не сорвётся, если не возьмёт в руки наркотик спасительный, в который раз переступая через запреты и обещания, слёзы и оры матери. ради неё можно было дальше учиться в этом треклятом универе, ради неё можно было бы и прожить этот скучный день. но она убивала быстро и мгновенно, не замечая даже — малышенко знала об этом. но желать не переставала никогда. мечтала, как о своём самом большом кумире детства. ломает так сильно, что хочется хоть сейчас, взять и дорожку белую снюхать за даром, ещё и добавки попрося взамен. но «нельзя» отрезвляющее сделать этого ей не даёт, заставляя почти у дна самого барахтаться, в попытках наверх выплыть. к трезвости. к осознанию поступков своих. к обыденности. виолетта не знает, почему от всего подряд зависимость получает. даже от людей в жизни своей. шатенка не любит их просто, она всю себя им отдать готова, при чём требует того же самого — неисполнимого и нереального. самая безобидная из вагона зависимостей её, безусловно, никотиновая. почти такая же приятная как наркотическая, но без отходов этих ужасающих душу, после которых на мир как прежде смотреть не можешь уже. а ещё, курить можно хоть ежедневно, и жить ты будешь ещё лет пятнадцать минимум. с солью вот, ты бы уже давно коньки откинул. ещё один плюс. курение убивает медленно, тягуче и болезненно, как малышенко любит. взяв в руки пачку сигаретную из кармана, девушка на балкон свой выходит, низенький и обшарпанный, за много лет, что простоял тут. а напротив — стоит другой. чуть покрасивее, чище, и «помоложе». у неё вдруг интерес проснулся, кто же по ту сторону живёт. столько лет не было, и вдруг бах, и проснулся азарт животный, скручивая узлами живот подтянутый. зажимая папиросу в пальцах тонких, крутит её в них пару мгновений коротких, и только потом ко рту на встречу открывшемуся подносит, чувствуя, как запах курева разум вновь словно очищает, лишая всякой грязи внутренней. пепел горящий обжигает больно ранки на губах красноватых, стирая в пыль и прах старания эти самые раны перекрыть. но это как раз то, что она так любила в курении — шанс почувствовать боль, не умирая при этом впопыхах. можно совершать действо данное часами, убивая клетку каждую понемножечку. медленно в себя дым вдыхает, пока никотин неспеша опускается по всему периметру тела её, внутренности в пепелище превращая. тепло приятное обволакивало расслабленностью своей всё нутро виолетты, усмиряя, как щенка дикого. с затяжкой каждой узлы в горле находящиеся, всё меньше и меньше становились, идя к тому, чтобы не исчезнуть на время окончательно. выкурив сигарету одну, чувство облегчения долгожданного наконец-то пришло к ней. или же это вилка сама себя в этом убеждала, оправдывая «свободу» ложную, компенсацией за убитые лёгкие. и шатенка бы курила ещё и ещё, опустошая пачку всё сильнее, если бы не одно большое «но». мать скоро с работы возвращается, с настроением явно не добрым, ведь в прошлый раз зажать её к стенке у неё не получилось. сбежала больно вовремя. а ви слишком хорошо знала, что пока елена обещанного не выполнит, вовек не успокоится. девушка не собиралась становиться жертвой побитой, и не стремилась также быть той, кто бьёт мать родную. не сегодня, уж точно не в день этот такой привычный. так что, она лишь надеялась на решение раздоров их, как по взмаху палочки волшебной. но конечно же, чудес не бывает, а виола в душе всё ещё ребёнок, что держится рьяно хоть за каплю волшебства желанного. девушка стряхивает с себя окурок, слизывая вкус фантомный с губ. дым сигаретный засел вновь в её волосах, одежде и плоти. все знакомые вилки подтверждали, что запах её — это вонь мальборо, а ещё дух ликёра с водкой вперемешку. не сказать что сочетание это удачно, но люди так и тянулись к зеленоглазой в состоянии обкуренном, а как спадала маска клоуна, они испарялись так же быстро, как и рвались в общение с ней. набросив на себя по пути кепку чёрную, забывает волосы растрёпанные в пучок затянуть, уже в вестибюль утренний выходя. в парадной отчётливо висел аромат чего-то горелого и приторного до боли, но никого из квартирантов не удивляло это больше от слова совсем. благовоние такое стоит здесь уже лет тридцать, въевшись замертво в стены исписанные и пролёты лестничные, не ослабевая, а даже наоборот, становясь с годами всё сильнее. выйдя с шумом из подъезда тёплого, виолетта жадно глотнула первый глоток воздуха ноябрьского. на календаре висела цифра один, а рядом месяц одиннадцатый. год на исходе уже, и это пугало. но и в свежести кислорода ей разочароваться пришлось. никому ведь не пойдёт по вкусу запах гнили и помой? вилка поперхнулась громко, принявшись откашливаться и в отвращении кривиться, смахивая слёзы подступившие к глазам невольно. головой своей повернулась резко в сторону источника вони, не думая о том, что жалеть об этом будет каждым сантиметром мозга своего крошечного. ведь это оказались туши собак мёртвых, над которыми уже мухи летели, махая крыльями мелкими, а на мордочках вместо глаз глыбы чёрные созерцали исступленно. малышенко, что впечатлительностью своей отличалась ещё с детства раннего, не смогла сдержать вскрика, полный страха внутреннего. любовь к собакам застилала всё — проблемы и невзгоды, конфликты, будь то внешние или внутренние. и представляя вместо этих созданий несчастных, аляску свою, сердце ноющее хотело разбиться на частички мелкие, и не склеиться никогда обратно. девушка пожалела мигом, что не потискала перед выходом чудо своё белоснежное. по природе своей, ко всему жалостливая, виоле так и хотелось под землю провалиться от вида такого. руки сами, рефлекторно, как по команде генеральской, к пачке сигарет потянулись — только они могли успокоить её в момент данный. это доза в которой она нуждается повсеместно, в любой стрессовой и не очень ситуации. она опять подносит папиросу к губам, пытаясь не смотреть больше в сторону, но взгляд то и дело проходился по костям обглоданным, давя на нервы с рвением диким. теперь и затяжки не давали ей унять истерику нарастающую. всё плыло перед глазами, а картины гибели животных измученных так и играли пластинкой заезжанной в голове. малышенко отошла подальше от баков мусорных, в надежде забыть как можно быстрее о произошедшем. но такое забыть было невозможно, не под силу, если ты человек, а не выращенная в ампуле машина. сердце кровью наливалось при виде их тел израненных и глазниц вырванных.

тошно и мерзко.

девушка затянулась еще, пытаясь перекрыть никотином все свои чувства внутренние. так она и стояла, покуривая тихо и стараясь не разрыдаться на месте, в утро такое холодное и пасмурное. ви метала взгляд потерянный от места к месту, не зная, куда и как ей себя девать. куда ей идти вообще? она рассматривать начала оконные рамы соседей, и балконы их обшарпанные, голову ломая над вопросом, кто же десять лет тому назад смог занять наилучшую квартиру в этом подъезде чёртовом? выбор скромный пал на квартиру на первом этаже, что напротив вилкиной стояла. взору её острому попалось то, что обзор на хозяина дома был в доступе полном, и за развлечение в виде разглядывания соседа неизвестного ей не сделают ничего. а зеленоглазая, кажется, вовсе страх потеряла, или умом тронулась, за последние минут десять точно. потому она бесстыдно приближается к балкону желанному, желая увидеть хотя бы вид из помещения благоприятный. но видит лишь голову чёрную, в полотенце маленькое укутанное. а все остальные черты, увы, остались за кадром, ведь и вплотную малышенко не могла подойти. бесстрашно слишком. но вот, человек на фоне тёмном вдруг поближе подошёл, и у неё получилось наконец-то очертания столь интересные разглядеть, изучить досконально, вдоль и поперёк, не упуская ничего из поля зрения своего. кожа светлая, будто бархатом обтянутая, казалось, сверкает на изредка падающих в квартиру лучах солнечных; как смоль чёрные, и остриженные грубо пряди, на скулах высоких лежали, подчёркивая череп аккуратный; запястья худые до боли, и пальцы длинные, что держали телефон сенсорный, смотря на него взгляд устремив вниз, отчего лицо увидеть за невозможное предоставлялось; а когда девушка неизвестная наконец взор свой подняла, ви готова была поперхнуться за день второй раз — на шее оголённой восседала эффектная татуировка «индиго». мгновение, и озарение бременем тяжёлым сваливается на неё, не терпя промедлений. — лиза! — выкрикивает она наивно, не учтя того, что та и слышать её не может за куполом своим стеклянным, как принцесса в башне высокой. никогда прежде татуированная так не спешила к человеку единственному. взаправду, ей казалось, лишние пары минут, даже секунд, и андрющенко упорхнёт, исчезнет как утром сегодняшним. точно призрак. а если на чистоту говорить, у виолетты была мысль, что темноволосая и есть призрак, привидевшийся ей из-за стресса, а может быть, алкоголя. но в вечер тот, слава богам, шатенка впервые в жизни вернулась после вечеринки трезвой наполовину. в вестибюль зайдя вприпрыжку, ви кинулась барабанить в дверь гости своей вчерашней. — открой, нам поговорить надо! — орёт в проём с нотками агрессии, которую хотелось скрыть, но те то и дело наружу лезли, наливаясь до краёв самих. а андрющенко, удивлённая не на шутку, в глазок смотрит, и о, ужас, видит там её. ту, от которой недавно хотела сбежать в направлении неизвестном, или же спрыгнуть на случай крайний вниз без парашюта. старшая притвориться спящей желала, исчезнувшей, мёртвой; но понимала, что трюками дешёвыми, человека в ней заинтересованного не надурить. следственно, на свой страх и риск, кареглазая чуть дверь приоткрыла, тушуясь, и борясь с тем, чтобы не захлопнуть её перед самым носом чужим. а при виде лица манящего, ей вдвойне захотелось сквозь землю провалиться. ведь ви смотрела на неё с выражением лица: — «объясняйся здесь и сейчас, знаешь ведь, что я всё равно от тебя не отстану». и только нацепив на себя маску спокойствию привычную, индиго губами своими спросила невозмутимо: —тебе что-то нужно, виолетт? со слов этих, если говорить без мата, шатенка выпала откровенно. конечно же, что же ей от неё надо? всего-то объяснить столь резкий уход и то, почему брюнетка вчера не сказала ей, что живёт по ту сторону стены от неё. малышенко, с глазами играясь, хотела пронзить дыру во лбу чужом, но получалось скорее смешно, нежели грозно, отчего лизе стало легче на самую каплю, а слабая полуулыбка на губах бледных засела. — я хочу объяснений. — с вызовом окинула её младшая, занося руки на груди, скрещивая их характерно. а темноволосая и без объяснений дальнейших поняла, что же та ввиду имела. и брови нахмурились моментально, сведясь к переносице. что ж — прогресс. — давай я сначала оденусь как следует, а потом мы с тобой продолжим наш диалог, хорошо? — говорила размеренно, тепло и доверие внушая своё, что виолетта поверила беспрекословно. отпустила. андрющенко не показывала того, что происходит внутри неё, ведь там таился целый чувств будоражащих ураган, силы такой, что бедного заинтересовавшегося в ощущениях её, занесло бы там посмертно. сейчас, они все в основном на стыд и страх делились. стыд — за немощность собственную, что нервничать заставляет человека, с которым и время проводит то впервые. это всё сопровождается с мыслью, настолько она может в чужих глазах отвратительной казаться. в таком случае, лиза не удивится ни капли. ведь от неё действительно все только и делают, что носы воротят подальше. страх — вызывался удивлением от близости неожиданной. ещё со дня вчерашнего, кареглазая думала, что слишком рядом виолетта малышенко начала находиться с ней побоку. это пугало неимоверно, до дрожи и колен в судорогах сводящих; и несомненно это было чем-то неправильным, в её строгом, распланированном вдоль и поперёк мирке хрупком, который девушка то и дело, что по осколкам разбитым разбирала, последние пару лет так точно. мирясь с сомнениями, старшая в домашнее облачаясь, вздрагивала от ветра морозного, дувшего в спину прямо. — «а стоит ли вообще разговор заводить? правильно, я же могу отказать и вывести её отсюда, послав громко на все три буквы!» — нет. не способна та на такое, слишком вежливая и правильная. мягкая. боящаяся социума, как огня ошпаренного. на плечи открытые одеяло тонкое накинула, зарываясь в него, как шаль бабушкину. — можешь заходить. — прикрикивает чуть-чуть, и не проходит и доли секунды, как реакция следует незамедлительная. на вид дерзковатая девушка, с тоннелями в ушах большими, за порог зашла вприпрыжку, явно не стесняясь ничего, и взглядом оценивающим разглядывая мебель и обстановку всю, даже не догадываясь, что уже была тут однажды. и пока малышенко буйная, всё тут в доме её не угробила, андрющенко распрощаться спешит. быстрым движением одним, берёт билет студенческий с комода, и протягивает её в руки младшей, смотря упоенно на то, как у неё глаза расширяются моментально, становясь вопросительными. молчание неловкое в комнате зависает, сопровождаясь редкими ударами сердца в минуту эту. лиза ждёт, когда уйдёт вилка. ви ждёт, когда темноволосая разговор с ней светский заведёт. — откуда он у тебя? — поставила вопрос хороший. андрющенко он понравился, ведь благодаря тому, поняла наконец, что зеленоглазая действительно ничего не помнит из произошедшего. — сейчас объясню. — начинает та, готовя себя морально к тонне вопросов и ругани грязной. — утро вчерашнего дня. я смотрю в окно, и вижу там тебя — шатающуюся на двух ногах и с желанием облевать всё вокруг. после ты свалилась наземь, и я решила тебе помочь. притащила к себе в квартиру, — брюнетка пальцем круг вырисовала большой, указывая на коммуналку свою. — у тебя пошла кровь из носа, я на время удалилась отсюда, просить ваты для тебя у соседки, — после фразы этой в глазах зелёных огоньки озорные загорелись, и темноволосая не могла не восхититься тем, как же малышенко всё таки харизматична в манере своей свободолюбивой. даже если не говорит ничего. она — в центре внимания чужого всегда. — а как пришла, ты уже во всю тут хозяйничала! — с долей обиды губы надула издевательски, делая вид возмущённой «от» и «до» мадам. а виолетта, чёрт возьми, смеётся так громко, что у лизы дробь в ушах отбивается в перепонках барабанных. темноволосая хохочет вместе с ней, видом своим не показывая, что недоговорила об одном. а именно — о болтовне их незамысловатой и короткой, что чувства самые что ни есть трепетные внутри пробудила. тот разговор кареглазая ещё долго в памяти своей прокручивала, не спя ночью бессонной. и то, что для самой виолы он оказался лишь воспоминанием по синьке забытой, царапало мерзко душу, шепча :

«отстранись»

— а потом? — наконец отозвалась шатенка, нетерпеливо в руках пальцы теребя, всеми силами стараясь взгляд карий поймать, а тот, как назло, убегал от неё постоянно. — а потом? — улыбнулась криво, как делала только тогда, когда нервничала сильно. — да ничего такого, ты просто ушла. — пожала плечами, мол, забудь, и принимая лица выражение самое что ни есть равнодушное. — и оставила тут свой студенческий? — спросила та мягко, начиная наконец вникать вилка. — да. и ты его кстати можешь забрать… — глаза в пол опустила, прячась от контакта зрительного, и вздохнула томно, разглядывая пол свой немытый уже давно. она вся поёжилась, когда взгляд на себе чужой увидела внимательный до одури, словно пытающийся раздеть её догола сквозь ткань одежды мешающейся. — заберу. но с условием. лиза была поперхнуться готова. — «условия?ей для этого нужны условия?» — сходи со мной на вечеринку.