october actions

день кошмаров ушёл, за собой оставляя вещи по-настоящему страшные. например, какого это, проснуться не в своей квартире, а в чужой, с лавиной разливающейся боли по всему телу, слыша сипение незнакомой тебе девушки, что лежит на полу рядом с тобой? лизе, к сожалению, удосужилось понять, какого. «помню лишь то, как на улице посыпался снег, и я вышла туда лепить снеговика» — думала она, а после замолкла, ведь о том, что было дальше, думать не хотелось от слова совсем. коленки подкашивающиеся, холод дикий в конечностях и судороги, вызывавшие в ней желание продолжать игру убийственную. темноволосая разочаровалась в себе очень сильно, когда поняла, что вытворила на голову взбалмошную. убивать себя так прямо и тупо — позор. по мнению её, суицид — удел слабых. и выходит, она такая и есть. слабее всех людей на свете, ведь даже признать совершённое не в силах. а между тем, взгляд упал на комочек сопящего тепла, что на ламинате лежал, бормоча сквозь сон ересь невнятную. это знакомая вчерашняя спала там калачиком свернувшись, храпя носом бесстыдно. и на неё глядя, глаза карие тревогой наполнились мгновенно. — «она видела меня там, и вытащила, хоть я этого и не просила...» — причитала, не зная, благодарить ли её, или же злиться за то, что вмешалась куда не звали. ‌ но в любом случае, сближаться так внезапно с девушкой странной не стоило, даже речи об этом быть не могло. наконец она встала кряхтя, как дама в возрасте, еле передвигая ногами своими. а глазки метнулись к часам на стене, смотря, куда стрелки чёрные указывают.

5:30

а это значит, что пора бы ей уже уходить отсюда. походкой волочащейся лиза до прихожей дошла, веки потирая слипшиеся. а воспоминания пробивались сквозь череп, как острием ножа на мясо красное. пробивая плоть нежную своей резвостью. в разум ото сна не до конца пробудившегося, кадры редких ночных соприкосновений поступили, запуская в путь неловкость и смущение, залёгшее на щеках бледных — малышенко, что склонившись над лицом её орала что-то для андрющенко нечленораздельное, дала ей очень даже сильную пощёчину, а после тоном заботливым помогла ей встать, и в логово страхов своё пропустила. чай заварила, плед тёплый поднесла по-матерински властно, не терпя пререканий. собаку даже свою показала, которую до этого брюнетка раз сотню видела за окном квартиры своей. травила шутки не смешные, от которых у кареглазой почему то живот сводило от смеха. и в общем-то рядом была, в часы эти для неё тяжелые. тогда мозг мало что воспринимал, снабжая её пеленой перед взглядом расфокусированным. но сейчас проанализировав всё, она не могла не удивиться такому светлому и тёплому человеку, как виолетта. и кинув свой последний, прощальный взор на соседку, с полуулыбкой грустной надела уличную одежду, в которой сегодня могла бы проснуться уже в гробу, на том свете, где ангелы говорливые отбивают ритмы хора крыльями белоснежными, и тихонько вход отворила, стараясь не будить спасительницу свою. а как дверь закрылась, из девушки словно ком огромный вышел, не отпускавший её многие недели, а может даже месяцы. дыхание участилось, наверное, раз в десять, вместе с волнением неподвластным. относительно спокойной и размеренной жизни андрющенко не нужна была двадцати однолетняя студентка университета экономики — это она знала точно. потому поспешила отойти от места опасного на пару шажков, сохранив расстояние безопасное. ‌ — «но она же может и не отстать!» — что же ей делать? сбежать? поменять место жительства? попытаться убиться во второй раз? спасёт же и в этот, так в чём смысл? разве что прыгнуть с парашюта из падающего вниз самолёта, когда на тебе его на самом деле нет, и прожить секунды последние, с пониманием, что никого больше не подпускала к себе близко, как и обещала. тогда бы лизе вновь стало тихо. но реальность рушила её хрупкие остатки самообладания, в щепки ломая ударами молниеносными. к чему была такая реакция на помощь человеческую — не ясно и самой кареглазой. может быть, андрющенко действительно мазохистка сумасшедшая, как ей и говорили почти все знакомые, раз доброта обыкновенная выбила её из колеи, заставляя себя стыдиться и корить на основе постоянной? брюнетка нырнула незаметно в квартиру свою, всеми силами пытаясь забыть про ту, что жила буквально через стенку. и облокотившись об неё, размышлять начала, сможет ли услышать дыхание размеренное через ограду немощную, и тут же рассмеялась вслух мыслям собственным. ‌ — мда уж, нервная я слишком. — вздохнула тяжко, пальцем большим проводя по виску и обратно. хотелось в душ — в место её успокоение грязного. и стоя у зеркала в комнате тесной, набрала в руки лужицу холодной воды, лицо им болезненно-бледное ополаскивая. чтобы её, хоть и ненадолго, но отпустил тот нудный жар, что кольцами спазмов удушающих так жестоко живот стягивал, не отпуская но вскоре после свежести спасительной, вновь пришло то тепло склизкое, что разум застилало пеленой, мучая в агонии. тело девушки всё не остывало, а она температуру высокую до глубины души своей ненавидела, готовая на стену лезть, лишь бы не чувствовать как накаляется плоть со скоростью ультразвука. и в миг один крышу сносит конкретно. кофту чёрную наизнанку выворачивает, снимая её беспощадно; к ней присоединяются и брюки, что с лёгкостью пугающей спустились с бёдер прямо к полу; а на последних рядах бельё, жестоко выброшенные хозяйкой куда попало. нагишом оставшись, темноволосая в кабину душевую прыгает, для себя и выбирая самый холодный режим, ведь только так могла успокоиться, сгладить углы затрепанных нервов. ледяной воды поток заструился по очертаниям фигуры худощавой, прохладой своей поток мурашек в ней вызывая. елизавета голову от дум тяжёлую подняла навстречу дождю своеобразному, а тот каплями крупными оседал сперва на яблоки глазные, спускаясь ниже и ниже к пяткам. руки тонкие осторожно обхватили спину хрупкую, будто в объятия заключая. а по позвоночнику покатому пробежал холодок несуетливый, словно стараясь девушку этим сломить, не зная, что исходу такому она будет лишь рада. андрющенко ощущениями упивалась настырно, а «водопад» состоящий из воды душевой не давал даже отдышаться на секунду, всё перекрывая ей кислород желанный. она по перекрытому воздуху соскучиться успела, и хотела было уже потянуться к нему, выключив струю, но в то же время нуждалась в ознобе жалящем, как ребёнок нуждался в матери. то есть, нужда одинакова, разница лишь в том, что от другой можно воздержаться, а другая будет преследовать тебя изо дня в день, пока ты не обратишь на неё внимание своё. необходимость в охлаждении постоянном являлась вторым типом, и лиза это как никто понимала. ‌ спустя полчаса, темноволосая воду всё таки вырубила, из душа выходя в бессилии полнейшем. с каждым ритуалом ледяным силы будто покидали её, оставляя после себя только оболочку пустую. она это чувство любила всем сердцем своим. видела удовольствие лежать, дыша еле-еле на матрасе, и смотреть с упоением в потолок. это была лизина личная доза мефедрона, и в последнее время, ломка перешла все границы дозволенного.